Сказка, в которой Ёжик понял, что способность Свет

Сказка, в которой Ёжик понял, что способность Светить - это Дар Жизни

После Праздника Весны идти стало легче. Серебряный колокольчик на шее Ёжика тихо позванивал в такт каждому шагу, и этот перезвон был словно ниточка, связывающая его с чем-то тёплым и живым. Ёжик улыбался... Он даже начал мурлыкать себе под нос какую-то немудрёную мелодию, подслушанную у трясогузок.

А тропинка, петлявшая между сосен, становилась всё уже и каменистее. Солнечные пятна, игравшие на мху, попадались всё реже. Птичьи трели стихли, сменившись глухим, неприятным безмолвием. Ёжик не заметил, как весёлый лес кончился и началось Ущелье — узкая расселина между двумя скалами, куда солнце заглядывало, наверное, лишь раз в году.

Здесь было сыро. Сквозь гранит сочилась вода, и каждый шаг отдавался гулким эхом, которое множилось и металось между камней, пока не затихало где-то в глубине.

Ёжик поёжился, как это умеют делать только настоящие ёжики, но продолжал идти. Он думал, что Ущелье скоро кончится.

Нет. Оно не кончилось. Оно незаметно сузилось и тропинка ушла вниз, под землю.
Идти становилось тяжелее, медленнее...
Ёжик остановился только тогда, когда понял, что больше не различает собственных лап. Тьма окружила его — не та, ночная, бархатная, с огоньками светлячков и шорохом мотыльков, а другая. Густая. Холодная. Мёртвая. Это была Пещера Тоски. Только Ёжик этого не знал.
Колокольчик замолчал.
Ёжик оглянулся, пытаясь услышать хоть какой-то звук — тишина. Он замер, прислушиваясь. Откуда-то из глубины пещеры тянуло ледяным сквозняком. Ветер завывал в каменных проходах, и вой этот, многократно отражённый, складывался в слова:
«Тос-ка-а-а… тос-ка-а-а… ска-а… ска-а… спа-ать… спа-ать…»
Глаза немного привыкли. Ёжик разглядел стены, покрытые не просто изморозью, а толстым, зеленоватым льдом. С потолка свисали острые ледяные пальцы — сталактиты, а снизу, навстречу им, тянулись такие же ледяные наросты. Камни под лапками были скользкими и обжигающе холодными.
Он опустился на ближайший плоский валун и обхватил колени лапками. Он даже не заметил, что ему холодно. Это было бы хоть каким-то чувством. Но чувств не было. Только равнодушие. Тупое, вязкое, как болотная жижа. «Зачем идти дальше? — стучало в голове. — Зачем искать какой-то Смысл? Всё равно темно. Всё равно холодно. Всё равно… всё равно…»

И именно это «всё равно» было самым страшным. Он не просто грустил — он перестал что-либо желать. Ему было всё равно, найдёт ли он дорогу назад. Всё равно, увидит ли снова Неясыть. Всё равно, останется ли он здесь навсегда. И в этой мысли было что-то предательски уютное. Не требующее усилий.

«Равнодушие, — пронеслось у него где-то на грани затухающего сознания, — маленькое, тихое, незаметное чувство. Но именно с его молчаливого согласия совершаются все злые дела на земле… Бруно, кажется… Ясенский…» (Не удивляйся, дорогой мой Читатель, в Сказке Ёжики очень образованные и начитанные. А наш Ёжик -особенно. Ведь в его распоряжении была вся совиная библиотека Неясыти... Ммм! О, какая роскошная это была библиотека! Надо будет обязательно рассказать о ней поподробнее... При случае... Но мы отвлеклись. Что же Ёжик?)

Ёжик тряхнул головой, отгоняя наваждение. Лапка случайно задела колокольчик.
Тот слабо, едва слышно звякнул.
Ёжик замер. Что это? Какой-то звук. Откуда?
Он сжал колокольчик в лапке и потряс. Дзынь! Дзынь-дзынь!

И этот тихий, дрожащий звон пронзил его, словно луч. Он вдруг вспомнил поляну, залитую солнцем. Вспомнил медвежат с мордами, мокрыми от хмельного мёда, и бельчат, грызущих орехи в сахарной глазури. Вспомнил, как зайчата плясали, а их уши завязывались в узлы. Вспомнил Ворона Карлыча, трясущего хвостом вместе с трясогузками, и свой собственный смех — первый свободный смех за долгое время. Он вспомнил, что радость — больше, чем печаль.

И в этот самый миг где-то глубоко в груди, прямо под серебряным колокольчиком, что-то вспыхнуло. Крошечная, дрожащая, но очень тёплая искорка. Она не осветила пещеру, но осветила самого Ёжика изнутри.

Он вскочил на лапки. Равнодушие исчезло. Ему стало страшно — но это был живой, горячий страх. Страх, который заставляет бежать, а не застывать. И он побежал. Побежал, спотыкаясь о ледяные наросты, скользя по мёрзлым камням, не разбирая дороги. Ёжик бежал и кричал Осеевское "Сырынь на кичку! Сырынь на кичку!!!" А Искорка в груди разгоралась всё ярче, и уже не только он сам, но и пространство вокруг начало наполняться мягким, золотистым светом.

Ёжик вывалился из пещеры, тяжело дыша, и зажмурился от яркого весеннего солнца. В лапках его, там, где только что билась искорка, теперь лежал маленький старинный фонарь. С маслом и фитилем. Он был тёплым, почти горячим, и свет его был мягким и спокойным.

Весенний Ветер, пролетая мимо, коснулся его серебряного носика и прошептал:

— В твоём фонарике масло - это твоя Правда, а фитилёк - твоя Надежда. Твой фонарик- это Дар Светить. Ты получил его, когда понял, что свет всегда внутри, даже в самой глубокой тьме.

Ёжик долго сидел у входа в пещеру, грея лапки о тёплый фонарь. Потом повесил его на шею, рядом с колокольчиком, и медленно, но уверенно зашагал дальше.
Впереди виднелась широкая река...

В этот самый момент в дупле Вечной Ели что-то изменилось. Старая Неясыть, которая уже долгое время монотонно угукала, погружённая в какую-то свою, совиную молитву, вдруг замолчала. Она открыла глаза и посмотрела куда-то далеко-далеко, за пределы видимого.
— Угу, — сказала она уже совсем другим тоном. — Угу.
И в этом коротком звуке не было тревоги. Только покой.

Среди зарослей орешника, на самой границе леса и поля, снова промелькнуло что-то красное, яркое, блестящее. Отблеск зари на юном тюльпане? Может, да. А может, и нет.

Продолжение следует...