Как Ёжик Смысл потерял, или путешествие начинается

Весна в Сказочный лес ворвалась звонко и радостно, словно стайка молодых скворцов, впервые вылетевших из гнезда. Она не кралась тихо, а шагала смело, и под каждым её шагом лопались тугие почки, выбрасывая в воздух клейкие зелёные язычки. Воздух был пропитан обещанием — сладким, как первый нектар, и пьянящим, как ветер с залитых солнцем полян.

На лапах старой Вечной Ели, что стояла в самом сердце леса, тоже набухли молодые смолистые почки. Дерево задышало глубже, расправляя свои ветви, как уставший путник расправляет плечи после долгого сна. В корнях её, укрытые прошлогодней хвоей, проснулись первые робкие ручейки и забормотали что-то своё, невнятное, но очень хорошее.

Весь лес наполнился движением. Птицы — зяблики, поползни, и даже солидные дрозды — носились как угорелые, таская в клювах травинки, пушинки и комочки глины. Они вили гнёзда на любой высоте, оглашая округу то деловитым стуком, то громкими, счастливыми песнями. Казалось, каждая ветка звенит от их переливов.

В заводи, где ручей разливался в маленькое озерцо, кипела работа посерьёзнее. Семейство бобров — старый, умудрённый опытом самец и его трое сыновей — достраивали свою плотину. Брёвна ложились ровно и ладно, скреплённые илом и старанием, и вода в запруде поднималась, обещая новый, уютный домик.

А высоко-высоко в небе, там, где воздух так чист, что кружится голова, парили два орла. Айо и Ири, старые друзья Ёжика и Неясыти, танцевали свой бесстрашный танец. Они то падали камнем вниз, чтобы у самой земли расправить могучие крылья, то взмывали в небеса, купаясь в потоках тёплого весеннего воздуха. И в каждом их движении чувствовалась такая свобода, такая сила и такая любовь, что смотреть на это можно было бесконечно.

И только в дупле старой Вечной Ели, где обычно было так тепло и уютно, царила непонятная, непривычная тишина. Ёжик сидел на пороге, свесив задние лапки, и глядел куда-то в пустоту. Его серебряный носик, обычно живой и подвижный, застыл. Иногда он протяжно вздыхал, а потом снова замирал в неподвижности.

Он смотрел, как птицы таскают веточки, как бобры кладут брёвна, как парят в небе орлы. Всё это было так… правильно. Так нужно. Так живо. А ему было всё равно. Внутри поселилась какая-то тупая, ноющая пустота, не боль, а скорее - её отсутствие.

Неясыть, сидевшая в глубине дупла и, как обычно, вязавшая из собственного пуха что-то мягкое и бесформенное, давно уже искоса поглядывала на своего колючего друга. Она видела, как день ото дня его взгляд становится всё более рассеянным, а движения — всё более медленными. Она-то знала, откуда берутся такие пустоты.

— Странная нынче весна, — прошелестела она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всё так торопится жить, будто боится не успеть. А некоторые, — она бросила быстрый взгляд на Ёжика, — будто бы остались в прошлогодней листве.

Ёжик дёрнул плечиком, но не ответил.

— Или, может, Ёжик, ты что-то потерял? — Неясыть сказала это тихо, но её слова прозвучали в тишине дупла, словно удар колокола.

Ёжик наконец повернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с растерянностью.
— Я ничего не терял! — буркнул он. — У меня всё на месте. Иголки на спине, лапки — вот они. Потерял... Глупости!

— Ну, потерять можно не только иголки, — всё так же тихо продолжала Неясыть. — Иногда кажется, что всё на месте, а самого главного — нет.

Ёжик вспыхнул.
— Почему у всех всё есть, а у меня — нет?! — воскликнул он, и голос его предательски дрогнул. — Все радуются! Все заняты! Птицы поют, бобры строят, орлы танцуют! Даже у бельчат и у тех есть дело — они, поди, уже шишки запасают... (хотя шишек-то сейчас и нет, но всё равно!). А я... я не знаю, зачем я! Я просто сижу тут, как... как прошлогодний жёлудь, и ничего не хочу!

Он замолчал, тяжело дыша. Неясыть не перебивала. Она отложила своё вязание, подвинулась ближе и укрыла Ёжика краешком своего пухового пледа.

— Я слышала, — очень тихо прошелестела она, — что такое случается, когда вдруг, по какой-то нелепой случайности, теряется Смысл. Пропадает. Уходит, как вода в песок. И тогда всё вокруг меркнет. И мир теряет краски.

Ёжик поднял голову. В его глазах засветилась надежда, смешанная с недоверием.
— Смысл? — переспросил он. — А что это вообще такое — Смысл? Как он выглядит? Где его искать?

— Это, Ёжик, самая трудная загадка на свете, — ответила Неясыть, и в её уханье послышалась мудрая, древняя грусть. — Ему нет одного облика. И найти его нельзя — можно только отыскать путь к нему. Он рассыпается на части, и собрать их может только тот, кто идёт.

— Но я не знаю куда идти! — в отчаянии воскликнул Ёжик.

— Значит, — Неясыть легонько коснулась клювом его серебряного носика, — пора!

—Пора куда? —Ежик чуть не выпал из дупла.

—Пора отправляться в путешествие, чтобы понять. Это самое верное дело - начать идти - когда не знаешь, куда...
Неясыть замолчала. В дупле воцарилась тишина. А потом Ёжик медленно, очень медленно поднялся. Он всё ещё ничего не понимал. Но где-то в самой глубине его существа, там, где ещё недавно была только пустота, что-то слабо шевельнулось. Словно крошечный, ещё липкий от смолы росток доверия к самому себе. Он выпрямился и неожиданно для самого себя сделал первый, ещё неуверенный шаг за порог дупла.

И в этот самый миг налетевший откуда-то Весенний Ветер, тёплый и ласковый, коснулся его серебряного носика. И Ёжику показалось, что откуда-то издалека, из-за синих гор и звонких ручьёв, до него доносится едва слышный перезвон серебряного колокольчика. Он вздрогнул, прислушался. Звук исчез. Но в груди осталось тепло.

— Я вернусь, Неясыть, — сказал он шёпотом. — Я найду его.

Старая сова не ответила. Она только угукнула ему вслед и, кажется, улыбнулась. Чуть позже, когда она снова взялась за своё вязание, в её огромных глазах мелькнуло что-то такое, что бывает только у тех, кто знает всё наперёд. Где-то на горизонте, за пеленой весеннего тумана, мелькнуло что-то красное. Может быть, просто луч солнца. А может, и нет.

Продолжение следует...