Благословленные Богами. Столпы Нёркальда. Глава 2

*****
Двадцать три года спустя...
В Флогистоне праздновали сразу два события — совершеннолетие наследника Рейнера и его предстоящую свадьбу с дочерью герцога Феррума Саварна, Элианной. Город гудел от торжеств: флаги с огненными знаками короны развевались над улицами, торговцы украшали прилавки лентами цветов Флогистона и Феррума, гости съезжались со всех концов королевства, а жрецы уже готовили огненный храм к венчанию, разжигая жертвенники в честь Валариса.
Элианна была неоспоримо прекрасна и, что немаловажно для союза, воспитана в полном послушании: с детства её готовили к роли супруги правителя, прививали уважение к обычаям Флогистона и приверженность к делам народа. Хотя по крови она принадлежала дому Феррума, детство её прошло в центральном городке королевства Огня, рядом с дворцом будущего супруга. Там, под присмотром людей её отца и наставников короны, она с ранних лет училась жить по флогистонским традициям, знала столичный этикет и умела держать лицо в самых сложных приёмах — качество, ценное для политического брака. От неё ждали не только улыбок, но и умения молчать там, где слово могло стоить короне слишком дорого.
В последние два десятилетия Флогистон и Феррум тесно сблизились: родственные и торговые узы сплотили представителей разных сословий, производство набирало обороты, а выгодное географическое соседство сделало оба королевства удобными союзниками в войне с Лёдхеймом. Теперь северное государство было практически окружено, и каждый новый договор, каждая свадьба и помолвка рассматривались не как семейное дело, а как ещё один узел в сети вокруг Льда. Советники радовались этим узлам куда сильнее, чем простые горожане, на чью долю выпадали новые налоги и новые списки рекрутских имён. Для одних предстоящая свадьба была частью долгой партии против Лёдхейма, для других — всего лишь поводом обсудить невесту наследника.
Внешность леди Элианны порождала разговоры. Пшеничные волосы и светло-голубые глаза казались людям чересчур близкими легендам о Нимфалии — королевстве природы, о котором шептались у очага холодными вечерами. Ходили слухи, что девочку подменила няня, что она вовсе не родная дочь герцога, а дитя из Нимфалии, или что у рода Феррума нет собственного наследника и чужая дочь служит прикрытием для лишённой дара Бога плодородия бесплодной семьи. По словам особенно смелых сплетников, сама её внешность была «слишком живой» для дома Металла.
Но слухи — лишь ветер на площади. Нимфалия для большинства — сказка, удобная для вечерних баек, а не строка в реестре союзников.
Талантливым сказочникам порой так хочется верить, но гораздо разумнее смотреть на то, что видно: дочь она герцога Саварна или чуждая ему иноземная нимфа, так или иначе наследный принц готовится ехать к своей невесте. Богам, в конце концов, безразлично, что шепчет толпа, пока на алтарь приносят правильные клятвы.
Любовь ли это всей его жизни или расчётная связь ради трона — ведь по законам только обвенчанный пред богами принц мог принять престол — для многих остаётся загадкой. Наследника знали по сводкам с границы и редким появлениям на торжествах, а не по придворным романам, и, быть может, даже для самого Рейнера ответ всё ещё кроется впереди.
Тем временем карету уже запрягали лучшими скакунами, и она вот-вот должна была тронуться в путь.

*****
Наследный принц Флогистона задумчиво всматривался в помутневшие окна кареты. За стеклом проносились улочки центрального города его государства — Пирноса, но мысли его были обращены не к ним. Флаги, зажжённые в честь его совершеннолетия костры, крики гуляющих — всё это казалось далёкой декорацией к чужому празднику.
Рейнера гложили раздумья о будущем. Совсем скоро ему предстояло взять в жёны девушку, которую он никогда не видел своей супругой, и стать королём сразу двух стран: Флогистона, который перейдёт к нему от отца Харинга, и Феррума, дарованного по праву матери — нынешней королевы Патриции.
Гладкие волосы цвета вороньего крыла, холодные серебристые глаза, тонкие бледные губы — во всей его внешности читался достойный наследник королевства Металла. Но в нём не было ничего от истинного сына Огня. Волосы не отливали рыжим пламенем и не вились, тело, хоть и крепкое, было лишено той тяжеловесной мощи, что испокон веков отличала наследников этого рода. Да и магия огня едва поддавалась ему — не больше, чем любому крестьянскому мальчишке, рискнувшему взяться за искусство магии.
На нём словно был перечёркнут род истинных королей, и вряд ли народ станет принимать и почитать его так, как почитал прежних владык, рождённых в огне и венчанных его силой. Жрецы Валариса могли сколько угодно говорить о союзе Огня и Металла, но в нём самом этот союз виделся лишь трещиной в старых легендах. В его голове люди давно уже стояли не именами, а числом отрядов и строками снабжения.
Да, ему удалось завоевать себе имя в схватках. Но его сила — война металла, холодная выучка и сталь, — не сможет растопить сердца пламенных флогистонцев. Сейчас удаётся списывать на то, что магия огня не работает во льдах. Но что будет потом?
Рано или поздно война закончится, и Флогистону достанется король, рождённый вне священных традиций их государства и, весьма вероятно, не способный передать дар наследнику.
А кто родит наследника? Девушка из Феррума. Красивая, чувственная… покорная. Но едва ли та, что способна укрепить его власть здесь — в королевстве, где он родился и вырос, которым ему предстоит править и где он так и не обзавёлся верными союзниками среди знати. Лишь воины да крестьяне видят в нём будущего правителя. Но и их вера в него может рухнуть, стоит только ветру перемен задуть сильнее или жрецам прошептать, что бог Огня отвернулся от его крови.
Карета уже подъезжала к поместью, где ждала его Элианна, но Рейнер был мрачен, как никогда. Народ праздновал его совершеннолетие и грядущую свадьбу, а он смотрел на всё происходящее как на «Валтасаров пир». Ещё не став королём, он уже чувствовал приближение собственной гибели — не в битве, а под тяжестью короны, которую его народ может так и не признать.

*****
Едва услышав стук подков, Элианна поспешно устремилась вниз со второго этажа поместья. Это была далеко не первая карета, промчавшаяся мимо за последние дни, но сейчас всё вокруг будто шептало ей: «Это он».
Будущего супруга она видела не чаще пары раз в год: на празднике Возжжения Огней в честь бога огня и солнца Валариса, даровавшего людям живое пламя и заключившего союз с родом королей Флогистона, или в День Красного Марша, традиционно прославляющий воинство, особенно в годы войны с Лёдхеймом. Прошлый год не дал ей даже этих редких встреч.
И всё же она безошибочно узнавала стук подков его коней, скрежет царской кареты, даже глухие, усталые вздохи кучера. За эти годы её воображение дорисовало каждую мелочь так подробно, что любой чужой звук казался фальшивым. Как истинная жена по сердцу, она будто всегда чувствовала присутствие мужа — даже если сам он не спешил одаривать её вниманием и письмами.
Остановившись у зеркала, Элианна поправила чуть растрёпанные кудри. Всё в ней было безупречно: нежные светлые глаза под густыми золотистыми бровями, чистая бледная кожа, не скрывающая девичий румянец; тонкие руки, украшенные перстнями работы лучших ювелиров королевства Металла; пышное многослойное платье, расшитое огненными узорами в лучших традициях королевства Огня. В отражении она казалась себе почти той самой сказочной невестой, о которой рассказывали в детстве, — и только зажатый в пальцах смятый край бумаги выдавал, насколько ей страшно.
Лёгкость и игривость простушки сочетались в ней с подлинной дворянской красотой и умом. Девушка, за поцелуй руки которой многие мужчины отдали бы жизнь, трепетала от одной только мысли, что вскоре увидит единственного, кому посвятила все эти годы.
В руке, словно опору в этот решающий час, она сжимала письмо, написанное будущим супругом и до сих пор бережно хранившееся в шкатулке с драгоценностями. Теперь, навсегда покидая этот дом, Элианна собиралась забрать с собой только его. Картины лучших художников, утварь местных мастеров, дорогие ткани, даже платья, что она носила до замужества, — всё это теряло значение. Имело вес лишь письмо, строки которого она знала наизусть:
«Дорогая Элианна!
Этот год в королевстве выдался нелёгким. Война с Лёдхеймом вновь забрала жизни тысячи наших солдат, так и не раскрыв нам истинных причин спора. И словно в отместку за грехи предшественников, страна, живущая силой Огня, погрязла в пожарах от засухи и болезнях, что каждый день уносят души наших граждан к богам, способным умертвить любую заразу одним лишь щелчком пальцев.
Не думаю, что будущие годы будут светлее. Похоже, нам с тобой предстоит править королевством в период упадка, не роясь в прошлом и не терзаясь последствиями уже свершившихся битв. Без сожалений, но с верой в нашу правоту — чтобы не перечеркнуть доблесть воинов, павших у границы.
Милая Элианна, скажи, ты ещё способна верить?
Я — не уверен. С каждым годом чувствую, как черствею. Замечаю за собой, как смерть становится привычной. Как люди, вдыхающие жизнь в наше королевство, превращаются лишь в цифры на листах: живые и мёртвые. И уже нет иных качеств, способных тронуть. Каждый день — отчёты о погибших, переписи живущих, налоги, прошения, требования. Такой видится мне наша будущая жизнь, и я боюсь, что скоро во мне не останется ни крупицы сопереживания. Только сухой учёт. Не люди, а числа. Не королевство, а гора бумаг.
В следующем месяце подамся в армию, хоть и ведаю о рисках и несогласии родных. Но, удерживая наследника в четырёх стенах, они вряд ли воспитают из него героя. А сына, не знающего своих людей, не так горько потерять — даже если он единственный наследник. Я хочу знать в лицо каждого солдата и лично закрывать глаза павшим золотой монетой. Не как поклон чужой вере, а как плату тем, кто шёл в бой за красивую жизнь и, пусть даже посмертно, должен получить своё золото. Жажду вручить тем, кто шёл защищать, не имея в мошне ни гроша, — свои последние «медали»: не богато выкованные, а простые, несущие частицу жизни народа, касавшиеся рук господ, многие из которых так и не решились встать плечом к плечу с ними не потому, что «выше» по статусу, а потому что слабее.
Разумеется, после сожжения тел эти монеты попадут в руки их семей. Так хочется думать, что битвы не только закалят тело, но и вернут мне ценность человеческой жизни. Отчасти — потому что сам буду рисковать лечь в ту же землю, делить дни и ночи с воинами, слушать, как они воспевают любовь к ждущим их жёнам и детям, к родным полям и лесам, к любимым улочкам, которых не видели годами. А отчасти — потому что с каждым павшим казна наследника будет пустеть. И когда мне едва хватит на хлеб, я, возможно, научусь с дрожью чтить жизнь каждого воина.
Но если и это не поможет, прошу, сохрани за нас обоих — и для меня, и для народа — свой пыл. Сохрани свои слёзы. Пусть даже если у людей не будет короля, способного на сострадание, они знают: их беды найдут отклик у их королевы.
На том прощаюсь.
С надеждой на лучшее время и принятием худшего будущего.
Твой Рейнер».
Тогда ему было всего семнадцать. С тех пор он больше не писал.
Три года пролетели незаметно — для него, поглощённого войной, и мучительно медленно для неё, считавшей дни между редкими вестями о нём.
Тёплые от частого перечитывания листы в её руке и скрип распахнувшейся двери словно смели пропасть утраченных лет, навсегда связывая их судьбы.
На миг Элианне показалось, что сейчас в комнату войдёт тот самый юноша с чернилами на пальцах, написавший это письмо, а не уставший от войн наследник, которого к ней везут.

*****
Встреча прошла холодно, в присутствии слуг и пары офицеров. Рейнер вышел из кареты уставший от собственных мыслей, в дорожной пыли, с привычным «боевым» лицом, внутренне готовый к формальной церемонии, а не к воссоединению с невестой. Элианна, взволнованная долгожданным свиданием, но уже достаточно изучившая нрав будущего супруга, не ждала нежного приёма из романов и даже не пыталась завести разговор, который мог бы ещё сильнее омрачить его и без того холодный взгляд.
Обменявшись поклонами и едва перекинувшись парой вежливых, ничего не значащих фраз, будущие властители Флогистона и Феррума устроились на твёрдых, не по-королевски неуютных сиденьях напротив друг друга. Избегая встречаться глазами, они всё же невольно рассматривали того, с кем им предстояло связать жизнь.
Элианна стала старше со времени их последней встречи и казалась слишком искренней для мира, в котором им предстояло править. Ни безупречная осанка дворянки, ни холодно-вежливый тон, ни обращения к жениху как к своему королю не могли спрятать от Рейнера хрупкий трепет юной девушки, ещё не знавшей дворцовой жизни и не привыкшей скрывать чувства, как приказ. Глядя на свою будущую супругу, он почти не замечал ни тщательно подобранный наряд, ни игривые кудри, ни пышные губы. Его занимала лишь её суть — и то, как именно эта чрезмерная открытость и вера в него способны повлиять на судьбу королевства: станут ли опорой или слабым местом.
Она же, едва ли когда-либо бывавшая так близко с мужчиной, внимательно изучала черты того, кому вскоре предстояло принадлежать. Рейнер для неё был воплощением контрастов. Белое лицо и будто потемневшие ещё сильнее волосы; не слишком свойственная воинам гладкая, ровная кожа — и, словно в противовес, узлы вен на тыльной стороне кистей, огрубевшие ладони с мозолями там, где сжимают рукоять меча. При высоком и крепком для полукровки с корнями из Феррума теле — плотные, чуть выступающие кости рук и ключиц.
Он совсем не походил на прекрасного сказочного принца, воспевавшего бога солнца и огня. Скорее — на холодного чародея из запрещённых флогистонцами легенд, владеющего тёмной магией. И, как это нередко бывает, греховный образ лишь ещё сильнее пленял нежную деву. За всей этой внешней противоречивостью Элианна — по-своему, по-девичьи — искала в нём и чувственность, и порочность, никак не вяжущиеся с обликом строгого наследника, воспитанного кланяться богам и законам больше, чем желаниям.
Каждый из них видел в другом то, что хотел увидеть: он — возможную союзницу или угрозу для короны, она — живое воплощение своих тайных мечтаний.
Погружённые в размышления, так и не проронив ни слова за всю поездку, они добрались до главных ворот замка.

*****
Гостевой зал ломился от всевозможных яств. Потолок тонул в отблесках десятков огненных люстр, пламя в которых, по слухам, не гасло даже под водой: их зажигали в день основания династии и с тех пор лишь подпитывали новой магией. От стен, украшенных гобеленами с сценами древних сражений с Лёдхеймом и деяний предков, исходило мягкое тепло — в камень были вплетены руны, поддерживающие огонь.
Огромный стол, покрытый дорогими скатертями цвета густого вина и расплавленного золота, вмещал более шестидесяти высокопоставленных гостей. По традиции король с королевой восседали в центре, под резным балдахином, на котором был вышит союзный знак Огня и Металла — пылающая корона, опоясанная стальной лентой.
По правую руку от государя тянулся ряд почётных гостей Флогистона: ближайшие родственники, уважаемые дворяне и, разумеется, достойнейшие герои короны — воины. Многие из них вернулись прямиком с северных рубежей. Солнце ещё не успело выжечь с их лиц следы ветра и льда, а шрамы от недавних сражений едва скрывали парадные плащи. Некоторые сидели с выпрямленными спинами, цепко следя за каждым движением короля; другие, не привыкшие к дворцовому блеску, неловко теребили рукава, предпочитая полевой холод этим роскошным, но душным залам.
По левую руку располагались ведущие лица Феррума: несколько аристократов, пара;тройка полководцев, ряд учёных и дипломатов, а также купцы и кузнецы — те, кто обеспечивал мощь металлургического королевства. Их одежда чуть уступала флогистонской в яркости, но поражала тонкостью работы. На манжетах поблёскивали крошечные шестерёнки и литые символы покровителей, ножны мечей были украшены сложной чеканкой. Между ними то и дело вспыхивали сдержанные споры о качестве стали, цене руды и выгоде новых торговых путей. Голоса оставались вежливыми, но глаза бесконечно прикидывали, что принесёт им союз с Огнём.
Будущие супруги сидели отдельно — за круглым столом чуть ниже по залу, олицетворяющим солнечный шар. Его поверхность была инкрустирована золотыми и медными прожилками, расходившимися от центра, словно лучи. Мастера Феррума вложили в него свои лучшие умения, жрецы Флогистона — благословение Валариса. Пока жених и невеста не соединили судьбы перед богами и, как следствие, не вступили в полноправное наследство, им не дозволялось занимать места рядом с королём и королевой. До принесения клятвы в храме священного огня они считались лишь воплощением договорённостей между государствами, но ещё не их законными правителями и на время как бы отстранялись от королевской семьи и её божественной защиты.
Лишь круглый «солнечный» стол символически служил щитом для их ещё грешного союза. Жрецы учили, что пока солнце принимает их за своих, стол образует незримый обруч света вокруг их судеб, не позволяя вмешаться в них ни зависти врагов, ни слабости собственной плоти. Старые воины шептали друг другу, что никакой стол не удержит беду, если сами боги отвратят лица.
Пиршество, по обычаю, длилось двенадцать часов. Каждые полчаса под звон колокольчиков и выкрики распорядителя вносили новые блюда из разных областей обоих королевств. Подача каждого блюда была небольшим действом: слуги в одеждах цветов соответствующей провинции выстраивались полукругом и склоняли головы, пока глашатай объявлял название края, его покровителя и краткую доблесть жителей — искусство обработки металла, редкую пряность или стойкость воинов.
Отведав каждое из блюд, жених и невеста как бы включали в себя частицу каждого города и края, плавно принимая на себя бразды будущего правления. Им напоминали: править придётся не только из зала совета, но и из каждого куска хлеба, каждой капли вина, каждого горстка руды и каждого стебелька урожая, что поднимается над землёй.
Жители Феррума всматривались в это действо прагматично: для них важно было, выдержит ли союз суровые зимы, перебои поставок и натиск Лёдхейма. Флогистонцы же искали в каждом жесте Рейнера и Элианны знаки благосклонности Валариса: насколько уверенно он поднимает кубок, не дрогнет ли её рука над чашей с огненным отваром, не потухнет ли пламя факелов, когда они поднимутся, чокаясь.
За пиром следовало шестичасовое очищение. Более трёх часов каждый из супругов проводил у священного источника Кантар — по разные стороны скалы Лиркс, словно отражения друг друга в расколотом зеркале. Кантар считался даром богов: вода в нём оставалась прохладной даже в самые жаркие дни, а в глубине источника, как говорили жрецы, на миг вспыхивал отблеск тех судеб, что предназначены правителям.
В водах Кантара они смывали с себя грехи и слабости, недостойные государей, и охлаждали свой пыл, чтобы, даже обладая огненным характером, сохранять холодную голову в решениях о государстве. Видеться во время обряда супругам не дозволялось. Разделённые скалой, они слышали только мерный плеск воды, голоса жрецов и собственное дыхание. Считалось, что в эти часы каждый должен остаться один на один с собой и богами, без посторонней опоры — даже в лице будущего мужа или жены.
Следующие три часа отводились молитвам и исповеди. В закрытых каменных кельях, освещённых только огнём жертвенников, будущие правители исповедовали жрецам страхи, сомнения, грехи юности и мысли, которые не посмели бы озвучить даже родителям. Здесь они «умирали» как простые смертные, отрекаясь от личных обид, несбывшихся мечтаний и прежних привязанностей, чтобы вернуться к миру уже как благословлённые божеством правители. Им напоминали, что с этого момента их жизнь принадлежит не им самим, а короне, богам и народу.
После этого начинались часы тишины — до тех пор, пока солнце не озарит все столпы в огненном храме. Высокие колонны, украшенные резьбой с изображением пути династии Огня — от первых Искр до нынешних правителей, в определённый час должны были поймать первый луч и передать его дальше, к алтарю. Это считалось знаком того, что Валарис принимает клятвы и благословляет союз.
На этот период будущих монархов затворяли в пустующих каменных покоях, в полном одиночестве, без удобств. Гладкие, лишённые украшений стены, давили тишиной, каменный пол холодил босые ступни, а единственное узкое окно выходило на стену соседней башни, не пропуская света. Им напоминали: власть на земле даруется лишь по воле богов. Они не вступят ни в брак, ни в права на землю и не получат ни воды, ни пищи, ни даже огонька свечи, пока высшие силы не сочтут их достойными. Многие наследники признавались, что именно эти часы были тяжелее любой битвы: без оружия, без опоры, один на один с собственной тенью.
Старые сказители любили добавлять, что однажды, в далёкие времена, солнце не явилось вовсе, и тогда наследник, сошедший с ума в одиночестве, сжёг собственный трон, а вместе с ним — половину дворца. Жрецы отвечали, что это всего лишь страшилка для детей и что Валарис не отворачивается от тех, кто идёт к нему с чистым сердцем.
В обычные годы первый луч касался столпов ещё до полудня. Тогда жрецы били в медные чаши, возвещая, что Валарис принял клятвы, и от алтаря зажигали факелы, которые разносили по залам дворца.
Но в этот раз солнце не спешило явиться в вечно сияющий Флогистон. Время неумолимо приближалось к полудню, а над столпами огненного храма по;прежнему висела тусклая дымка. Для чужестранцев это могло бы показаться странным капризом погоды; те же, кто веками жил под жарким небом Флогистона, слишком хорошо знали: тень над храмом редко бывает пустой случайностью.
Поначалу говорили вполголоса — о тумане, о редком дыме с восточных равнин. Жрецы называли происходящее «испытанием веры», которым Валарис решил отметить союз Огня и Металла, и просили дождаться ночи, прежде чем искать в небе знаки гнева.
Никто ещё не знал, что солнце не поднимется над столпами огненного храма три дня. Но уже в этот первый час ожидания шёпоты в зале менялись. Одни тихо говорили, что боги гневаются за слишком долгую войну с Лёдхеймом; другие — что союз Огня и Металла нарушил древний порядок стихий. А кто;то и вовсе осмеливался шептать, что истинное пламя рода Огня давно покинуло корону — и потому новый день просто нечему зажечь.

*****
А тем временем в Лёдхейме шло совещание по дальнейшей стратегии войны. Окружённое с двух сторон бравыми воинами королевство льда, несмотря на территориальное преимущество, оказывалось в невыгодном положении. В такие моменты, когда рубить врага напрямую становится трудно, сильнейшим оружием становится давление изнутри.
Король Рагнольф тяжело разглядывал бумаги, собранные разведчиками. Здесь были письма господ, финансовые отчёты, скомканно написанные акты о повышении налогов на мясо, пшено, сукно и даже воду. Сбором облагалось всё, что народ мог произвести, и, что не менее важно, всё, что было необходимо для выживания. Владыка невольно скривился. По слухам, в каждом переулке Флогистона громом разносились слова недовольства и проклятия в адрес знати и потакающих им государей Огня.
Уставшие от войн, измотанные болезнями, голодные, обиженные властителями граждане были подобны спичкам: им не хватало лишь щепоти серы, чтобы при первом же соприкосновении вспыхнуть пламенем, способным сжечь всё дотла.
Интриги, подстрекательства, оскудение припасов, горы трупов на полях боя… Всё это, казалось, давно должно было разжечь в людях огонь восстания. На деле же лишь держало народ в страхе: всё внимание уходило на простое «надо выжить».
Начавшие седеть пряди скользнули по потрёпанным листам. Похолодевший взгляд Рагнольфа окинул советников, дёргано перешёптывающихся друг с другом. Из их ртов шёл лёгкий пар — в зале экономили на жаровнях, оставляя тепло только у трона.
Одного его взгляда хватило, чтобы комнату разрезала гнетущая тишина. Даже ставни, кряхтевшие от вьюги, будто притихли, оставив в зале только редкий треск свечи.
— Донгор, — обратился Рагнольф к самому упитанному из советников, — моё терпение на исходе. У вас были месяцы, чтобы найти решение, которое устроит нас всех. Месяцы! И к чему вы пришли? Глупые слухи про невесту? Пара стычек между двумя;тремя графами? Ах да, ещё поджог в близлежащем Хреймосе, — недовольство короля звучало в каждом слове.
— Сэр, нами была проведена колоссальная работа, — поспешно заговорил Донгор, вытирая потное чело. — В ряде зон влияние власти короля Огня серьёзно ослаблено, люди задаются вопросами, подрывается вера в…
— Да? И что нам это дало? — оборвал его Рагнольф. — Хоть кто;то из них восстал? Хоть какой;нибудь мелкий городишко? Нет!
— Нужно лишь подождать, и всё это даст свои плоды, — упрямо продолжил Донгор. — Народ не примет новых господ. Начнётся смута…
— Мне не нужны ваши игры в интриганов, — голос владыки стал жёстче. — Мне нужна гражданская война среди флогистонцев. Мне нужен разрыв их союза с Феррумом.
Советник опешил.
— Это не происходит так быстро, мой владыка…
— Я не могу ждать! — почти рык прозвучал в ответ.
Свеча на столе дрогнула и потухла, словно от его голоса. Рагнольф чиркнул спичкой, зажёг её вновь: рыжий огонёк на миг осветил резкие черты лица.
— Пока вы пишете письма и надеетесь, что одно из них подорвёт их власть, у меня гибнут люди, — его голос стал ниже, но от этого только тяжелее. — Мой наследник сражается и командует у границ. И командует не пешками, а воинами, каждый день рискующими жизнью ради того, чтобы у вас в этой комнате был покой. Чтобы вы могли сидеть в тепле, строить свои козни и вершить их судьбы. А где;то в королевстве Огня пируют и готовятся к свадьбе. И всё это при том, что мы прекрасно знаем, чего флогистонцы боятся больше всего. Куда сильнее, чем королевской кары, ужас от которой сейчас им затыкает рты. Да, кары их Господа.
— Предложенное вами ранее, как минимум, богохульство, сэр! — воскликнул старейший советник Кларес, плотнее запахивая меховой воротник. — Вмешиваться в их обряды — значит бросать вызов самому Валарису!
— Это не наш бог, — холодно отозвался Рагнольф. — Мы поклоняемся Нёркальду.
— Решившему заморозить нас во льдах, — вспыхнул самый юный из советников, Кайл. — Мы платим ему кровью за каждый урожай.
— И он послал нам решение, — невозмутимо отрезал царь. — Не Валарис, не их солнце, раздувающее гордыню, а Нёркальд, который молчит, но не слеп.
— Мальчишку, который с каждым днём всё больше походит на отпрыска бога солнца и огня! — хмыкнул Донгор. — И чья это милость, спрашивается? Нёркальда?
Король ударил кулаком по столу. Чернильница дрогнула, по бумаге расползлось тёмное пятно.
— Он мой единственный сын. Наследник. Ваш будущий король, который защищает нашу землю. При нашем едином Боге, — голос сорвался, но тут же снова понизился, — Боге, который никогда не требовал, чтобы наш народ падал к его ногам. Попробуете сказать что;то ещё — окажетесь в темнице. И поверьте, я услышу вашу «волю», советничек, когда позову на вашу холодную казнь флогистонцев. Надеюсь, они сумеют, наконец, согреть вас в этой продрогшей комнате, — владыка на миг замолчал, затем усмехнулся: — Ах да. Это не поможет. Здесь, кроме наследника, благословлённого Нёркальдом, никто не может приостановить мороз.
Больше ни один из советников не произнёс ни слова.
Рагнольф заговорил снова уже без гнева:
— Флогистонцы — народ, который при заключении союза сумел принудить к своим традициям холодный, неподверженный поклонению Феррум. Эти огненные люди все годы черпали силу в своей, как им кажется, истинной вере. В надежде на неоспоримую защиту от бога Огня, — король легко улыбнулся. — Это долго берегло их от внутренних раздоров, несмотря на всю паршивость власти. Но они забыли: сила часто оборачивается слабостью, когда ею злоупотребляют. Когда народу внушают полное подчинение богам — без вопросов, без сомнений, без мыслей. Чем громче жрецы кричат о покорности, тем тише народ говорит друг с другом, — добавил он вполголоса. — А тишина — удобное место, чтобы шептать другие молитвы. Систему из людей, приученных к любым, даже самым гнусным традициям, легко сломать. Их огонь начнёт гаснуть от собственной же религии. Нам остаётся только подуть в нужную сторону. Венчание — их слабое место. Они сами связали свою корону с солнцем и клятвами.
Он откинулся на спинку кресла.
— Приступайте к исполнению плана, который я огласил почти шесть месяцев назад. Час, когда солнце должно взойти над алтарём, уже близок. Второго шанса не будет.
Советники покорно поклонились и покинули комнату.
В тайном зале остался только король. Рагнольф невольно задержал взгляд на тихом огоньке, отражённом в стекле окна. Пламя тонкой полоской разрезало ночь своим беспрерывным танцем. В этом дрожащем свете ему чудилась не свеча, а ладонь земли, в которой когда;то лежал ребёнок, нетронутый вьюгой, — знак Нёркальда, который он не имел права проигнорировать.
— Так похож… — едва слышно произнёс он и протянул пальцы к фитилю свечи.
Помещение наполнилось мраком.

*****
Шёл третий день беспроглядной тьмы над Флогистоном.
Король Харинг перебирал янтарные чётки, сидя в тронном зале, где в это время обычно шли приёмы. Сегодня он приказал не впускать никого: ни дворян, ни жрецов, ни просителей. За толстыми дверями гулко шептался дворец, а за дворцом — весь город. Всё королевство ждало решения Валариса, который ещё никогда прежде не лишал их солнца.
Харинг вновь и вновь возвращался к каждому своему шагу — и не находил в них ошибок.
Союз с Феррумом был единственно разумным решением. Прекрасную, плодовитую Патрицию Бог Огня тогда принял без лишних испытаний: солнце взошло через пару часов, и их союз поспешно скрепили в сырых залах темницы, пока жрецы шептали о дурных знаках промедления. И ведь Рейнер — дитя именно этого союза. Да, с более слабыми, чем хотелось бы, корнями Огня, но всё ещё прямой потомок, законный наследник.
Кой бы его побрал, от кого ещё ему было родиться чистокровным? Флогистон — королевство воинов. Их роду, как никому, везло на мужских наследников. Никому и в голову не приходило, что женская линия так внезапно прервётся.
Мерзкая Мариэль.
Покрутила с этим солдатом, Ваильдом, забеременела — быть может, и вовсе от него, — едва не лишив его права первенца. Решила, что её чувства стоят выше короны. Запачкала род — и сбежала подыхать в Льды Лёдхейма. Что от них осталось? Обмороженные трупы да шёпот, который он много лет велел давить на корню.
Иногда, оставаясь в пустом зале, Харинг невольно возвращался к тому дню: Мариэль в свадебном, с упрямо вскинутой головой, рыжие волосы, отливающие пламенем под сводами, взгляд, которым она смотрела не на жениха, а сквозь него. Стоило поднять глаза на колонны, память сама подсовывала этот образ — но в действительности там были лишь отблески факелов и неподвижная стража.
Да. Чистокровных больше нет — и уже не будет.
Оставалось лишь надеяться, что через поколение дар снова проявится.
Рейнер, как ни крути, был бесспорно хорошим воином и стратегом. Единственным, кто у него был. Наследником по праву и по крови.
Тогда где же загвоздка? В дочери Саварна, Элианне? Всё было решено ещё до их совершеннолетия. Саварнцы не стали бы так щедро сгибаться в поставках металла и руды, не будь обещан этот брак.
Патриция… тоже мне королева Флогистона. Её мысли по;прежнему в Ферруме: глаза загораются при словах о плавильнях и договорах, а не о полях и городах Огня. Порой Харингу казалось, что Париссия подсунула ему эту дочь Металла не ради союза, а ради того, чтобы привязать Флогистон к Железу так, чтобы без него уже не вдохнуть.
Он усмехнулся краем губ.
Меня окружают отвратительные женщины.
Одна убежала и опозорила дом. Вторая живёт прошлым чужого королевства. Третью пришлось покупать вместе с её провинцией.
Хотя Элианна, стоит признать, была не худшим из приобретений. Тихая, послушная, воспитанная по флогистонским обычаям — из таких выходят безупречные жёны королей: достаточно красивы, чтобы украшать трон, и достаточно мягки, чтобы не мешать. Светленькая, точно луч на золоте. Бог даст, у них родится если не огненно;рыжий, то хотя бы близкий к тому шатен — чтобы жрецам и знати было к чему прицепиться поменьше.
…Или не родится?
Неужели Валарис так и не примет этот брак?
Не примет то, что сам вынудил заключить, не даровав королевству другого наследника и не связав их судьбы с иными союзниками?
Харинг медленно опустился на колени посреди пустого зала. Каменный пол холодил сквозь подошвы, но он не обратил внимания. Сложил ладони, чувствуя, как чётки впиваются в пальцы.
— О Великий Бог Солнца и Огня, — произнёс он негромко, но чётко, — я чтил Твои традиции с рождения. Читал псалмы, соблюдал постулаты, проходил все обряды.
Он говорил, как будто напоминал богу список заслуг.
— Я сделал всё, что было в моей власти, чтобы народ был верен лишь Тебе, чтобы сохранял Твои законы даже в годы войны. Прими эту женщину… этот союз, — голос едва заметно дрогнул, — и даруй нам солнце: если не во благо брака, то хотя бы в честь признанного Тобой наследника. Одного его достаточно, чтобы даровать флогистонцам мир и удержать их веру в Тебя.
Он закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Когда открыл — за окнами по;прежнему стояла глухая тьма. Ни одной полоски света.
Харинг неторопливо поднялся.
Редко он просил у Валариса чего;то вслух. Привык приносить жертвы, а не прошения. Но ещё никогда Бог не отвечал ему таким молчанием.
— Значит, не видишь ты его наследником на своих землях… — тихо сказал король. — Да будет так.
Он подошёл к низкому столу у трона, налил вина в тяжёлый золотой кубок, усыпанный драгоценными камнями. Алый напиток густо лёг на стенки, как кровь на клинок. Харинг осушил кубок залпом.
Развалившись на троне, он кивком велел слуге привести писца.
В голове уже складывались холодные формулировки указа: «брак признать неосуществившимся», «право наследования пересмотреть», «до явного знака Валариса считать трон под вопросом». От самой мысли, что придётся собственноручно перечеркнуть линию, ради которой он правил все эти годы, сводило челюсти. Но мысль о том, что жрецы сделают это за него и назовут волей Бога, была ещё нестерпимее.
Дверь бесшумно приоткрылась, в проёме возник согбенный писец с чернильницей и свитками в руках. Харинг поднял на него взгляд — и в этот миг тьма за окнами дрогнула.
Сначала показалось, что во дворе разом зажгли все факелы. Но свет шёл не снизу. Узкая золотистая полоска прорезала мрак, упала на подоконник и медленно поползла по мраморному полу, поднимаясь к возвышению. Луч коснулся подножия трона, скользнул по его сапогам, по руке с чётками, по ободку опустевшего кубка.
Где;то далеко над городом ударили медные чаши жрецов. Сначала одна, потом другая, и вскоре звон разнёсся над Флогистоном, как раскатившийся гром.
Писец замер на пороге, не решаясь сделать ни шага.
Харинг не видел отсюда храм, но не сомневался: первый луч лёг на резные столпы огненного святилища и отразился на алтарь — так же, как в день его собственной коронации.
— Господь, — выдохнул он, чувствуя, как в груди медленно отпускает, — Господь;таки признал Своего наследника.
Он опустил чётки на подлокотник трона. Рука ещё чуть дрожала — то ли от вина, то ли от прошедшего напряжения.
Рейнер оставался его единственным законным сыном.
Единственным возможным выбором для государства.
И, по крайней мере сегодня, Валарис был с ним согласен.

*****
Воины Лёдхейма уверенно продвигались по улочкам города. Сменная одежда, немного краски, тщательно выведенные флогистонские узоры охрой на щеках и свежие, румяные от волнения лица в местных нарядах легко терялись в взвинчённой толпе. Глашатаи перекрикивали друг друга, торговцы проталкивали к храму подношения, над улицами висел густой запах жареного мяса, дыма и благовоний. Ещё недавно эти же люди стояли по колено в снегу у границы, а теперь шагали по разогретому камню врага так, словно принадлежали ему с рождения.
Да и их командир, Айвальд, казалось, был похож на флогистонца больше, чем многие уроженцы столицы. Уверенная походка, широкие плечи, огненные волосы, игривые зелёные глаза с редким рыжеватым отливом — даже местным жрецам было бы непросто заподозрить в нём чужака. На этом фоне мало кто обращал внимание на чуть более резкую, выверенную походку и ледяные взгляды идущих рядом лазутчиков. Тем более что и привычные уже гости из Феррума казались флогистонцам до боли холодными.
Небольшой, спешно сформированный отряд добрался до столицы как нельзя вовремя. Солнце, наконец, осветило алтарь, и жрецы во всю готовили венчание. Прибудь они позже хотя бы на несколько часов — план владыки Лёдхейма уже никогда не свершился бы.
Солдаты до конца не понимали, как Рагнольф вообще решился на это. Да, ближе к границе подходящего отряда не оказалось. Но отправить единственного наследника во вражескую столицу? Безумие. Некоторые поначалу шептались, что бросать вызов чужому Богу в его собственном городе — значит нарочно звать беду. Но, в конце концов, если Нёркальд кого и берёг по;настоящему, так именно его.
Айвальд и сам считал эту затею безумием, но чужую роль в этом безумии принял без возражений. Быть не тронутым вьюгой, быть найденным самим королём в младенчестве, с детства легко подчинять себе стихии и раз за разом возвращаться с поля боя живым, с минимальными потерями — всё это давно превратилось для него в почти привычный порядок вещей.
Если и посылать кого;то вершить судьбу трёх королевств и бросать вызов чужому Богу, то только его.
Эта мысль в один миг проскользнула в головах всего отряда, и лица воинов невольно озарились.
Увидев это, Айвальд колко одёрнул их:
— Господа, свадебная суета, безусловно, прелестна, но прошу: приберегите ваши дружелюбные оскалы до момента нашей победы над Харингом. Ну или хотя бы попытайтесь дотянуть до недовольной физиономии и без того насупившегося Рейнера. Мы народ холодный — не растайте здесь, как льдинки, — лениво протянул он.
— Ох, дружище Ай, наш совершенный мальчик, — шутливо откликнулся один из воинов, Баркс. — Нам это не грозит, привыкли. Это твой лучезарный лик жжёт и во льдах покрепче, чем эти флогистонские костры.
— Да-да, тебе ли говорить про улыбки! — подхватил Залдар. — Впрочем, уверен, что совсем скоро нам выдастся повод показать зубы ещё шире.
— Правда? И когда же? — наследник охотно подыграл настрою солдат.
— Когда ты в очередной раз приведёшь нас к победе! — вновь завёлся Баркс. Остальные бойцы поддержали его глухим одобрительным гулом.
— Не могу заставлять вас ждать, — с задором ухмыльнулся Айвальд. — Тем более что мы почти на месте. Пара часов — и, уверен, этот город уже не будет прежним.
— Во славу Лёдхейма! — бодро произнесли скитальцы вразнобой, обратив на себя лишь несколько любопытных взглядов. Люди, занятые подготовкой к празднику, не придали этому значения: в шуме глашатаев и звоне колокольчиков их клич растворился, как ещё один тост в честь грядущего брака.
Жара поднималась от камня, солнце разгоралоcь всё ярче; лучи, отражаясь от золота храмовых куполов и флагов, дробились на ослепительные вспышки. Для лёдхеймцев, лишь недавно вышедших из хруста настов и режущего ветра, казалось почти неправдой, что мир может быть таким залитым светом и раскалённым до дрожи.
Ещё немного — и, казалось, весь город мог полыхнуть пламенем. Для жителей это был бы священный огонь Валариса и свадебных костров. Для ледяных воинов — первая искра другого пламени, того самого, что раздувается в головах и пожирает короны.

*****
К торжеству было готово всё.
Храм Бога солнца и Огня сиял так, словно его только что вынули из раскалённой кузни. Накануне жрецы заново освятили каждый столп: по гладкому камню пробегали отблески, и вырезанные молитвы казались прописанными жидким золотом. Над входом полукругом сходились арки, увитые лентами цветов короны; по стенам рядами тянулись шкафы с молитвенниками в резных обложках — часть гостей уже держала их в руках.
Тягучий запах ладана и смол, особых для культа Валариса, висел плотным облаком, слегка кружившим голову.
Алтарь жаровня, массивные подсвечники в виде переплетённых языков пламени, золочёные маски жрецов — всё вокруг напоминало: здесь главенствует не король, а Огонь.
Элианна, в платье, колыхающемся при каждом шаге, словно живой язык пламени, казалась частью ритуала. Нарядная до совершенства — и до предела измученная. За три дня она осунулась, щеки впали, под глазами легли тени от поста и бессонницы. Но в глубине светлых глаз всё ещё теплилось почти детское счастье: Бог всё таки услышал. Он не отвернулся.
Рейнер стоял рядом в парадном облачении, расшитом огненными и металлическими узорами — знаках двух королевств. Лицо оставалось спокойным и холодным, как и полагалось наследнику, но в посадке плеч и редком свободном вдохе чувствовалось непривычное облегчение — будто человеку, который долго жил в строю, на несколько часов позволили не считать убитых и недокормленных.
Для Элианны эти три дня стали чередой лишений и самокопания: урезанный до жёсткого поста стол, сон вполглаза, бесконечные молитвы и навязчивые мысли о том, что она успела сделать не так. За какой забытый грех Валарис мог лишить её права быть рядом с тем, кому она посвятила столько лет?
Для Рейнера, привыкшего голодать во льдах и изнурять тело в схватках, это оказалось почти роскошью: редкий покой без донесений и криков раненых. Только гул сводов, шорох одежд жрецов и тихое, настойчивое чувство, что хотя бы на эти три дня его жизнь принадлежит не войне. Иногда ему казалось, что в этом гуле звучит не только имя Бога, но и шёпот будущего: ты уже не просто солдат.
По традиции к алтарю каждого из будущих супругов вёл сильнейший представитель его рода по полу: тот, кто должен был дать последний совет и как бы вручить его Богу от лица семьи.
Элианну должна была сопровождать мать, но та давно умерла, и её место заняла королева Патриция. Девушка с трудом сдерживалась, чтобы не потянуться к отцу — после всех часов одиночества и ожидания — но по законам Флогистона не имела на это права: к алтарю полагалось идти под рукой женщины.
Патриция, глядя на измождённую невесту, при всём давлении устоев не смогла сказать ни слова о брачной ночи. Рождённая в Ферруме, где подобные строгости часто считались пустой формальностью, она лишь тихо произнесла, когда они ступили под тень первых столпов:
— Тебе не нужно никого удивлять. Делай только то, что получается без усилий. Подчиняйся — и дыши, — чуть крепче сжав её локоть.
Дальше они шли молча, слушая нарастающий хор.
Рейнера к алтарю вёл отец — Харинг. Сначала они говорили о налогах, войске, вестях с границы. У ступеней король всё же замолчал и всмотрелся в профиль взрослого наследника.
— Сегодня ты не полководец, — негромко сказал он. — Сегодня ты — король. Постарайся запомнить это чувство.
Рейнер только кивнул. Новая тяжесть — невидимая, но ощутимая — легла поверх привычной стальной выправки.
Король и королева поклонились народу и опустились на колени у алтаря. Соединив ладони, прошептали молитву, и над залом разлились протяжные песнопения жрецов. Своды подхватывали голоса, и казалось, будто сам камень повторяет имя Валариса и род Огня.
Главный жрец, Сэльвуд, в маске с выгравированными языками пламени по краю, вышел вперёд. Он снял с голов государей короны и без колебаний бросил их в пламя. В истинном Огне, по учению зажжённом рукой Валариса, даже королевское золото плавилось бесследно, становясь частью жертвы. Шёпот в зале стих: этот жест всегда напоминал, что корона — лишь металл перед лицом Бога.
Когда металл окончательно исчез в языках пламени, Сэльвуд возгласил:
— Отныне вы свободны пред Господом нашим, Валарисом. Королевский долг ваш пред Ним исполнен и перейдёт к наследникам вашим.
Жрецы окропили их водой священного источника Кантар — холодной даже здесь. Капли стекали по лбам и рукам, смешиваясь с потом.
— Всё человеческое, что забрал у вас Кантар, чтоб могли вы править с холодной головой, без лишних страстей, — по праву возвращается, — продолжил Сэльвуд. — Славьте Господа нашего за Его щедрость.
Теперь уже как просто мужчина и женщина пред лицом Бога, Харинг и Патриция помолились молча — каждый о своём, — затем поднялись и разошлись по разным сторонам, открывая дорогу будущим супругам.
Элианна и Рейнер заняли их место и вместе опустились на колени. В сводах снова стихло, остался только ровный треск пламени.
Они прочитали положенные молитвы. Острие огненного кинжала едва рассекло им ладони, и кровь окрасила алтарь. Ещё несколько капель каждого стекли в кубок скрепления, наполненный святой водой, травами из далёкого Дельса и пеплом с алтаря, который уже расплавил не одну корону. В этом кубке, как учили жрецы, смешивались их жизни и память о всех, кто правил до них.
Первым обет верности Богу, народу и супруге по традиции произносил будущий король. Рейнер не стал исключением. Произнеся заветные слова, он отпил из кубка. Жгучий, горький вкус разошёлся по телу, тонкой волной отозвался в ране на ладони. На миг ему показалось, что под кожей вспыхнуло настоящее пламя, но оно сразу растворилось в знакомом холоде выучки.
Народ уже едва сдерживал радостный гул; верные Рейнеру воины чувствовали, как крепнет в них уверенность в наследнике.
Он протянул кубок Элианне. Та покорно приняла — пальцы дрогнули, но она удержала чашу.
Слова клятвы уже поднимались к её губам.
Кубок выбила стрела.
Серебристый отблеск лишь мелькнул в воздухе — выстрел пришёлся точно в обод, не задев руки невесты. Залдар, далеко не лучший в ближнем бою, в Лёдхейме славился тем, что его стрела не знает промаха, и сегодня оправдал молву.
Рейнер дёрнулся вперёд инстинктивно, хватаясь за эфес меча, которого на нём, разумеется, не было. На секунду он ощутил себя безоружным не только как воин, но и как человек: все привычные рефлексы — прикрыть, разрубить, отдать приказ — упёрлись в невидимую стену обряда и толпы.
Стража, и так теснящаяся ближе к алтарю, бросилась к молодожёнам, заслоняя их от возможного повторного удара. Гости закричали, кто то рухнул на колени, прижимая детей, другие рванули к выходам. В реве голосов отдельные слова растворялись.
Сэльвуд, побледнев под маской, прежде чем крикнуть распоряжения, бросил быстрый взгляд на пламя. Огонь дрогнул, на миг втянулся в себя, словно от внезапного порыва ветра, пробившегося в закрытый зал. Жрец заставил себя отвести глаза. Отчаянным жестом он велел поднести новый кубок и приготовить свежий настой: по правилам обряд следовало довести до конца, пока алтарь ещё держит принятые клятвы. Он торопливо шептал формулы, словно надеялся догнать уже ушедший миг.
Окончить не удалось.
Пока стража прорывалась к центру, Айвальд, заранее смешавшийся с толпой под видом флогистонского воина, воспользовался суматохой. Два стремительных шага — и он уже был рядом с будущей королевой. Обессиленная постом и переживаниями, Элианна почти не сопротивлялась, когда он поднял её на руки. В последний момент её взгляд на секунду встретился с глазами Рейнера — в них смешались непонимание, вспыхнувший гнев и панический расчёт: где враг? сколько их? как вытащить её и не уронить корону? — и мир для неё качнулся.
Айвальд, прикрывая её собой, добежал до ближайшего окна и подал вниз — Барксу, ждавшему снаружи.
Тот поймал Элианну, прижал к себе, задержался на долю секунды — а ведь хорошенькая — и рванул по заранее намеченному пути отхода.
В храме всё смешалось: звон оружия, крики, обрывки молитв, команды. Над всем этим неуверенно трепетало пламя алтаря, не получившего завершённой клятвы. Сэльвуд, осознав, что момент утерян, опустил голову — и многие жрецы вслед за ним. Никто не решился первым назвать случившееся знаком гнева Валариса, но в каждом взгляде читалась одна и та же мысль: Бог, по крайней мере сегодня, не принял этот союз.
Обряд был сорван.
Королевство осталось без законных королей.
Прошлые уже сложили власть, оставив корону пред Богом, а наследник, не завершивший венчание, не имел права ступить на престол.
Всё вышло так, как и желал король Лёдхейма.