Поздняя осень

Когда ноябрь вторгается в окно
и оседает пылью на ресницах,
я понимаю: всё предрешено -
печаль есть форма длящейся традиции.

Она течёт, как воск по фитилю,
по комнате, по скатерти, по чашке.
Я больше ничего не тороплю.
Я сам себе - потёртая бумажка,

где почерк стёрт, и адрес позабыт,
и марка отклеилась от конверта.
Так время на запястье говорит
не о часах, а о размере смерти -

негромкой, ежедневной, в полтона,
почти домашней, как сквозняк в передней.
Печаль - не казнь, не пропасть, не вина,
а просто свет, доношенный последним.

И, глядя, как зима стоит в дверях
с охапкой дней, ненужных и бесцветных,
я думаю о маленьких вещах:
о лампе, о страницах недочтенных,

о том, что речь - единственный причал
для тех, кто отплывал, не отплывая.
...Я никому об этом не кричал.
Я просто знал. И знание - живая

вода, текущая из ниоткуда в ночь,
сквозь горло, сквозь пролёты, сквозь молчанье.
И если можно чем-нибудь помочь -
то лишь себе. И только обещаньем

не рассыпаться, не сойти на нет,
покуда длятся сумерки и слово.
Печаль - последний достоверный свет.
И этого достаточно. Не ново,

но истинно. Как стынущий металл
оконной рамы под рукой неловкой.
Я многое за жизнь не досказал.
Зато молчанье вышло образцовым.