Реквием

Оставив ветхий отчий дом,
Иван с одним шагал мешком.
Его дорога сквозь поля
Вела в чудесные края.

Вдали, сквозь утренний туман,
Манил неопытный обман:
На фоне неба, как венец,
Возник сияющий дворец.

То был богатый городок,
Где сходится путей клубок.
Его высокие мосты
Смотрели с гордой высоты.

Кованых башен кружева
Едва скрывала синева.
Иван свой быстрый шаг ускорил,
Он с вольным ветром в песнях спорил.

В кармане пусто, ни гроша,
Но пела юная душа.
Он к городским вратам пришел
И в город радостно вошел.

Пред ним открылась мостовая,
На солнце гранями играя.
Дома из камня тут стоят,
Колонны выстроились в ряд.

Цветут на улочках сады,
В фонтанах — зеркало воды.
Иван не смел глаза поднять,
Пытаясь эту стать обнять.

Где каждый камушек блестит,
И каждый дом собой манит.
Он из деревни, из глуши,
Сюда примчался для души.

Тут нет коров, тут нет свиней,
Тут сказка для простых парней.
Повсюду слышен стук подков,
И говор разных голосов.

Коляски мчатся по камням,
Подобно сказочным ладьям.
Внутри сидят, как божества,
Творцы земного торжества:

В шелках, в бриллиантах и в мехах,
С улыбкой властной на губах.
Купцы, дворяне и князья —
Одна великая семья.

Они кивают не спеша,
Блестящим воздухом дыша.
Напудрен тонко каждый нос,
И не видать нигде здесь слез.

Тут нет печали и нужды,
Тут нет болезней и вражды.
Иван на них смотрел вослед,
Не зная горя или бед.

«Как хороши они собой! —
Подумал парень молодой, —
Их благородство на лице,
Они живут в своем дворце.

Наверно, мудрость в них живет,
Что освещает весь народ!»
Он верил искренне, сполна,
Что эта жизнь добра полна.

Что стоит только захотеть,
И можно птицей полететь.
Что стоит лишь прилежным быть,
Чтоб уважение добыть.

Везде смеются господа,
И не стучит в их дверь беда.
Гуляют дамы под зонтом,
Играет музыка кругом.

Играют скрипки по утрам,
Хвалу неся своим творцам.
Вдоль улиц — лавки и ларьки,
В них булки, ткани, башмаки.

Заморских вин стоит рядок,
И свежих пряностей мешок.
Проходят мимо патрули,
Чтоб люди в мире жить могли.

Жандармы статные идут,
И охраняют местный труд.
Мундиры синие на них,
Нет стражей более лихих.

Иван глядит на их мундир,
Считая: вот он, ориентир!
Они — закон, они — стена,
В них справедливость так сильна.

А чуть поодаль, за углом,
Сверкает вывеской свой дом —
Газеты местной главный штаб,
Где трудится не жалкий раб,

А журналист, мыслитель, свет,
Творец невиданных побед.
Иван в окно газет смотрел:
«Вот это истинный удел!

Они несут народу весть,
Храня достоинство и честь.
Они несут в народ слова,
Их мысль всегда во всем права!»

Так шел он улицей прямой,
Любуясь яркой кутерьмой.
Эйфория в его крови
Плескалась морем из любви.

Ему казалось, город сей
Спасет заблудших всех людей.
Что нет здесь фальши, нет здесь зла,
Лишь только светлые дела.

Здесь каждый честен и богат,
И каждый каждому здесь брат.
Сияло солнце в вышине,
Подобно сказочной стране.

Вдруг расступился ряд домов,
Освободившись от оков.
И вот на площади большой,
Где люди ходят всей толпой,

Возник величественный храм,
Но не богам, а сундукам.
То Банк стоял во всей красе,
Известный в этой полосе.

Колонны мраморные в ряд
О силе власти говорят.
Гранитный цоколь, медь и сталь,
На стеклах — прочная эмаль.

Огромный купол золотой
Парит над шумной мостовой.
Сюда стекают хрустали,
Богатства матушки-земли.

Здесь обитает капитал,
Что править всем на свете стал.
Иван застыл, открывши рот,
Глядит на банковский оплот.

«Какая мощь! Какой размах!
Здесь деньги сеют, как в полях.
Наверно, мудрые мужи
Хранят здесь верные гроши,

Чтоб бедным ссуды выдавать,
Чтоб край родной свой поднимать!
О, если б только я здесь мог
Переступить стальной порог!

Считать бумаги и рубли,
Чтоб капиталы здесь росли!
Служить системе, как струна,
Чтоб процветала вся страна!»

Он представлял свой кабинет,
И как он модно приодет.
Как он выходит на крыльцо,
Имея важное лицо.

Как клерки кланяются вслед:
«Иван, вы наш авторитет!»
Потом он вспомнил мать, отца,
Худого, бледного мальца —

Братишку младшего в селе,
Что спит на стылой, злой земле.
«Я заработаю деньжат,
И будет каждый в доме рад!

Куплю корову, дам зерна,
И мать не будет так бледна.
Здесь заслужил — и получай,
Работай честно, не скучай.

Не то что дома, в тишине,
Где плачут люди при луне.
Где пот и кровь уходят в прах,
Оставив только боль и страх.

Здесь все по правилам, по чести,
Не нужно лести или мести.
Здесь труд в почете, ум в цене,
Я докажу, что я вдвойне

Способен к делу прикипеть,
Я не позволю им жалеть,
Что взяли парня из села!
Моя душа во всем светла!»

Он кулаки свои сжимал,
И в грезах к звездам улетал.
Он был так чист, он был так юн,
Как свежий, радостный бурун.

Его эйфория цвела,
Она по венам ввысь текла.
Ни тени горя, ни обид
Он в этом городе не зрит.

Любовь ко всем, ко всем добро,
В груди пылает серебро.
Он шел, вдыхая благодать,
Готовый мир весь обнимать.

Готовый душу положить,
Чтоб в этом светлом месте жить.
Вдруг медный колокол пробил,
И шум на площади застыл.

Разлился звон на площадях,
Отозвался в людских сердцах.
То звал народ Великий Храм,
Воздвигнутый на диво нам.

Из белых камней сложен он,
Резьбой искусной оплетен.
Сверкает крест на солнце ярко,
А в алтаре от свечек жарко.

Сюда сбирается народ,
Здесь каждый очищенье ждет.
Иван в толпе шагнул вперед,
Глядит — Священник в Храм идет.

Одет он в бархат и парчу,
Подобно сытому грачу.
Живот огромный, как гора,
Свисает тучно от нутра.

На пальцах перстни так блестят,
Что ослепляют всякий взгляд.
Щека нависла над щекой,
А взгляд холодный и мирской.

Он еле дышит от еды,
Вкушая сладкие плоды
Чужих даров, чужих щедрот,
Не зная собственных забот.

Чревоугодник и гордец,
Скрывался под сутаной лжец.
Но наш Иван не видит зла,
Душа надеждами светла.

В его глазах Священник сей —
Отец для немощных людей.
Заступник, пастырь, проводник,
К чьим стопам свет небес приник.

Священник медленно ступает,
Толпа в почтеньи замирает.
И вдруг, из уличной пыли,
Сползая с каменной земли,

К ногам Владыки пал старик,
Издав невнятный, хриплый крик.
В лохмотьях грязных, в синяках,
Неся в глазах смертельный страх.

Безногий, жалкий инвалид,
Чей вид о горестях вопит.
Он тянет руки за монетой,
Прося о кротости воспетой:

«Подай, святой отец, молю!
Я с голодухи смерть терплю...»
Священник вздрогнул, покраснел,
На нищего с презреньем зрел.

В глазах блеснул жестокий гнев —
Как будто потревожен лев.
Сапог сафьяновый поднес,
И пнул калеку прямо в нос.

«Пошел вон, грязный оборванец!
Ты портишь храмовый румянец!» —
Брезгливо бросил пастырь вслух,
И гордо выпятил свой дух.

Толпа молчала, пряча взор,
Приняв как должное позор.
Иван застыл. Какой удар!
Померк вокруг чудесный жар.

Он видел злобу и пинок,
Он видел нищего у ног.
Но разум быстро подсказал:
«Наверно, нищий сам нахал!

Наверно, грешник он и вор,
И заслужил такой укор.
В таком прекрасном городке,
В благополучия венке,

Не может быть жестокой лжи!
Ты этот случай отложи».
Унынье шепчет без конца:
«В чужие не стучись сердца».

Закрой глаза на чью-то боль,
Играй свою благую роль!»
Иван вздохнул, отвел глаза,
Хотя в груди скреблась гроза.

Он улыбнулся вновь мечтам,
И зашагал навстречу дням.
Он сделал первый, ложный шаг,
Не зная, где скрывался враг.

Настал рассвет, прозрачен, чист,
Иван, как новый белый лист,
Одежду лучшую достал,
С улыбкой перед дверью встал.

Он к Банку держит верный путь,
Чтоб в мир богатства заглянуть.
Он верит: здесь оценят пыл,
Что он в груди своей скопил.

Врата тяжелые блестят,
Впуская всех, кто здесь богат.
Внутри ковры и полумрак,
Иван заходит, как простак.

Сидят за стойками писцы,
Доходов счетные жрецы.
Считают золото, шуршат,
Как будто тайно ворожат.

В их лицах — холод и расчет,
К деньгам одним у них почет.
К ним подошел Иван несмело,
Чтоб предложить для банка дело.

«Я из деревни, господа,
Искать приехал я труда.
Могу считать, могу писать,
Готов системе жизнь отдать!»

Поднял глаза один делец,
Сидящий в кресле, как гордец.
Смотрел презрительно в лорнет:
«Для мужиков здесь места нет.

Ты кто таков? Каких кровей?
Где письма от твоих друзей?
У нас сидят сынки господ,
А не какой-то жалкий сброд.

Здесь кумовство — закон святой,
Иди отсюда, брат, домой.
Здесь алчность правит свой парад,
Тебе никто не будет рад».

Иван краснеет от стыда,
Ему отказано. Беда...
Ушла из сердца теплота,
За дверью — снова суета.

«Быть может, Банк — не мой удел,
Я слишком высоко взлетел.
Пойду в Газету, там умы,
Спасают общество от тьмы...»

Вот дом печатный, вот крыльцо,
Иван трет влажное лицо.
Заходит в шумный кабинет,
Где дым стоит от сигарет.

Главред сидит, скрипит пером,
Своим завистливым нутром.
Кому-то славу он купил,
Кого-то ложью погубил.

Иван сказал: «Я к вам пришел,
Я слог изящный здесь нашел.
Я правду в массы понесу,
От лжи я город сей спасу!»

Главред в ответ поднял глаза:
«Кому нужна твоя слеза?
Какая правда, милый друг?
Ты посмотри-ка все вокруг!

Нам платят те, кто наверху.
Мы пишем только чепуху
О том, как знатен их наряд,
И как их каждый видеть рад.

Завидуй им и восхваляй,
Проблемы бедных умаляй.
Пиши: «Хозяин здешний прав»,
У бедных — лишь преступный нрав.

Мы льем елей в умы людей,
Чтоб не рождалось бунтарей.
Согласен врать — садись, пиши.
Не хочешь — к выходу спеши».

Иван отпрянул, как от змей.
«Нет, не предам души своей!
Я не продам свой честный глас,
За ложь, что льется тут у вас!»

Он выбегает на простор,
Минуя каменный забор.
А в небе тучи собрались,
Дождем холодным прорвались.

Иллюзий первых тает дым,
Был город светлым, золотым,
Теперь он сер и мрачен стал,
Свой страшный показав оскал.

Но жить-то нужно, хлеб жевать,
Нельзя так просто пасовать.
Идет Иван туда, где власть,
Где не дадут совсем пропасть.

Он к Жандармерии спешит,
Хоть сердце горестно щемит.
Мундиры синие мелькают,
И страх в прохожих вызывают.

Внутри — тяжелый запах щей,
Следы поломанных вещей,
И крик из камеры глухой —
То плачет кто-то за стеной.

Сидит начальник, грузен, зол,
Ударил кулаком об стол.
В глазах его застывший гнев,
Он смотрит хищно, словно лев.

«Ты кто такой? Чего стоишь?
Чего уставился, глупыш?»
Иван ответил, чуть дыша:
«Мне б службу... нет ведь ни гроша».

Начальник сплюнул на порог:
«Ты с виду крепок, паренек.
Нам нужен писарь-посыльной,
Садись вон там, за той стеной.

Носи бумаги, не зевай,
И рта при нас не разевай.
Тут не до нежностей, пойми,
Мы правим жестко над людьми».

Ивану дали стол в углу,
Чернила, перья и иглу,
Чтоб шить дела, бумажный тлен,
Вкушая горечь здешних стен.

Проходят дни, и видит он:
Тут не работает закон.
Здесь правит лишь дубьё и кнут,
Тут невиновных нагло бьют.

Жандармы, полные греха,
Смеются злобно: «Ха-ха-ха!»
Они смакуют чей-то стон,
Поправ и совесть, и закон.

Однажды вечером, в тиши,
Когда не видно ни души,
Остался в комнате Иван,
Скрывая в сердце ураган.

Из коридора слышен глас,
Там двое пили в поздний час.
Беседа тихая текла,
Ивану душу обожгла.

«Ты помнишь старого Петра?
Что бунтовал позавчера?
Его семью пустили в пыль,
Какая страшная здесь быль...

Да, дочку барин увидал,
В свою усадьбу приказал
Доставить силой, в темноте,
Сломив девчонку в нищете.

Над ней глумились до утра,
А после выгнали с двора.
Отец в отчаянье бежал,
Священнику всё рассказал.

Надеялся найти ответ,
Услышать пастыря совет.
Но пастырь барину служил,
Его грехи всегда кропил.

За деньги отпускал он блуд,
Творя неправедный свой суд.
Услышав дерзость от Петра,
Подумал пастырь: «Смерть скора».

Он обвинил отца во лжи,
Крича жандармам: "Завяжи!"
Мол, богохульствует мужик,
К церковной ереси привык.

Петра схватили в тот же миг,
Не спас его истошный крик.
Священник ересь приписал
И на костер его послал.

В огне сгорел несчастный Петр,
А барин был ретив и бодр.
Он землю их себе забрал,
Семью на каторгу согнал.

Мужчин отправили в забой,
Где смерть стоит над головой.
А женщин, мать и дочерей,
Отдали в дом иных страстей.

В бордель, что скрыт от глаз людских,
Для развлечений городских.
Там знать надменная сидит,
И похоть грязная царит».

Умолкли двое. Тишина
Звенела, ужасом полна.
Иван не смел и сделать вдох,
Как будто в мире умер Бог.

Иван сидел, белее мела,
Душа внутри оледенела.
Такой жестокости глухой
Не мог представить разум свой.

Стеклянный треснул потолок,
Который он пробить не смог.
Открылась бездна пред глазами,
Залита кровью и слезами.

Закон здесь — меч в руках господ,
Что рубит собственный народ.
Газеты — ширма для воров,
А Банк — сосуд из черепов.

Жандармы — преданные псы,
Что держат хищные носы.
А тот Священник из мечты —
Служитель черной пустоты.

Унынье липкою рукой
Коснулось парня, сняв покой.
Он понял: он попал в капкан,
В великий, дьявольский обман.

Куда бежать? Кому кричать?
Придется здесь всю жизнь молчать?
Служить системе, как рабу,
Кляня несчастную судьбу?

Иван глядел в ночную тьму,
Все было страшно здесь ему.
И эхо горя сильно бьет
В виски, как ледяной налет.

Он вспомнил батюшку с клюкой,
И мать, с измученной рукой.
Он клялся честно им служить,
Чтоб лучше и светлее жить.

Но как здесь честность сохранить,
Когда кругом гнилая нить?
Когда за правду ждет костер,
А суд вершит здесь живодер?

Система душит, давит грудь,
Нельзя свободно и вздохнуть.
И каждый день — как новый грех,
Где плач звучит как чей-то смех.

В ту ночь Иван совсем не спал,
Он в бездну мыслями упал.
Он слушал капли за окном,
Оплакивая каждый дом.

Светало медленно и зло,
От света не было тепло.
Вставал над городом рассвет,
Суля начало новых бед.

Иван пошел на службу вновь,
Скрывая в сердце боль и кровь.
Он взял чернила и перо,
Чтоб сеять черное зерно.

Он переписывал донос,
Тайком скрывая море слез.
Писал, как выбить долг с вдовы,
Не поднимая головы.

Он видел алчный блеск монет,
Которым счету больше нет.
Сносил насмешки и пинки
От чьей-то мстительной руки.

Круговорот порочных дел
Все глубже затянуть хотел
Его, с душою молодой,
Погрязнуть в грязи городской.

«Быть может, все так и живут?
Напрасно люди чуда ждут?
Быть может, надо стать как все,
Крутиться белкой в колесе?»

Унынье шепчет: «Сдайся, брат,
Ведь не вернуть всего назад.
Забудь про гордость и мечты,
Склонись пред ликом пустоты».

Иван почти сломался там,
Служа безжалостным волкам.
Теряя свет в своих глазах,
Все глубже погружаясь в страх.

Ему казалось, нет конца
Для хитроумного кольца.
Законом правит здесь порок,
Что души ставит на поток.

Так кончился недолгий свет,
Что он хранил так много лет.
Сменилась юность сединой,
Под этой каменной стеной.

Но час придет, и грянет гром,
Над этим проклятым гнездом.
А пока Иван в тиши
Страдает в горестной глуши.

Тянулись дни, как вязкий дым,
Иван казался сам седым.
Служа системе день за днем,
Он забывал о всем святом.

В его руках теперь печать,
Которой велено карать.
Бумаги, списки, векселя —
Стонала матушка-земля.

Иван привык смотреть в окно,
Где было сыро и темно.
Он видел слезы матерей,
Которых гнали от дверей.

И вот настал проклятый час,
Когда начальник дал приказ:
«Эй, Ванька, живо собирай
Свой скарб и с нами выезжай!

Сегодня едем выбивать
Долги, чтоб Банку передать.
Возьми дубинку, не робей,
Учить мы будем бунтарей».

Отряд жандармов, словно свора,
Идет по улицам без спора.
Шагают в ногу, как набат,
Вершить жестокий свой обряд.

Идут туда, где беднота,
Где грязь и смрад, и теснота.
Где хлеба нет, лишь только плач,
Куда приходит свой палач.

Стучат в хибары кулаком,
Срывают петли с косяком.
Врываются, как звери в клеть,
Неся с собой нужду и смерть.

Иван стоит, опущен взгляд,
Он часть системы, он солдат.
В руках сжимает нервно кнут,
Смотря, как бедный люд трясут.

Банкирский клерк уж тут как тут,
Его здесь словно волка ждут.
В цилиндре, в черном сюртуке,
С тяжелой тростью в кулаке.

Порок читается на лбу,
Скрывая жадность и алчбу.
Его персты, как пауки,
Бегут, как тень, из-под руки.

Они хватают все подряд:
Последний старенький наряд,
Остатки хлеба, медный таз,
Не отводя стеклянных глаз.

А рядом бьет жандарм людей,
Как самый хищный в мире змей.
Налита кровью пара глаз,
Он бьет наотмашь всякий раз.

Ему приятен хруст костей,
И слезы маленьких детей.
Он словно демон во плоти,
Не даст пощады на пути.

Иван смотрел на этот ад,
Шагнув предательски назад.
Но вдруг он видит: старый дед
Упал, спасая ветхий плед.

Старик кричит: «Не забирай!
Оставь, прошу, не разоряй!
Мне внучку нечем накормить,
Позволь нам хоть немного жить!»

Жандарм занес сапог с гвоздем,
Чтоб деда раздавить живьем.
«Молчать, поганая свинья!
Тут власть и суд — отныне я!»

В Иване дрогнула струна,
Душа, что свету отдана.
Он бросил кнут, рванул вперед,
Спасая гибнущий народ.

«Постой! Не бей его, постой!
Он немощный, он чуть живой!
Зачем же кровь его пускать?
Ему осталось умирать!»

Жандарм опешил, замер вмиг,
Услышав этот дерзкий крик.
Начальник, полный злобы, встал,
Лицом багровым запылал.

«Ты что удумал, жалкий пес?
Иль до жандарма не дорос?
Забыл, кому ты служишь тут?
Вонючий деревенский шут!»

Разнесся эхом страшный звук,
Удар тяжелых, властных рук.
Начальник Ваньку в челюсть бьет,
И кровь из ссадины течет.

Иван упал в глухую грязь,
За голову рукой держась.
Шептали: «С нами не шути,
И стой на правильном пути!»

В крови лицо, разорван рот,
Смеется дьявольский урод.
Они избили старика,
Чтоб Ванька помнил на века.

Отряд ушел в ночную тьму,
Оставив слезы и суму.
Иван лежал, смотрел во мрак,
Разбитый в кровь, как жалкий враг.

Настал тяжелый новый день,
Иван встает, как будто тень.
В груди огонь еще не гас,
Замотан бинтом правый глаз.

Он вышел в город утром рано,
Скрывая под рубахой раны.
И на углах кричат мальцы,
Газет продажные гонцы.

"Свежайший выпуск! Славный день!
Ушла преступности здесь тень!"
Иван берет газетный лист,
Чей слог так дьявольски цветист.

Крупнейший шрифт на полосе
Кричит о доблестной красе:
«Вчера жандармы в поздний час
От бунтарей спасали нас!»

«Толпа бандитов и воров
Лишала граждан всех дворов.
Но стражи пресекли их труд,
Верша законный, правый суд!»

Там пишут, что старик седой —
Главарь разбойников лихой.
Что Банк — спаситель всех сирот,
Что любит истинно народ.

Завистники кропали текст,
Сплетая ложь в один присест.
Скрывая правду в море фраз,
Они исполнили приказ.

Как будто в горле встал здесь ком,
Иван скомкал газетный том.
Он понял: здесь законов нет,
Лишь ложью соткан этот свет.

Преступник носит ордена,
А невиновность пьет до дна.
Порок сияет напоказ,
Добро хоронят в тот же час.

С тех пор прозрел несчастный взор,
Он видел истинный позор.
Как маски падают с лица,
Обнажив суть подлеца.

Теперь узрел он мерзость лиц:
Вельмож, идущих без границ.
У ростовщиков — хищный зев,
Где копится жестокий гнев.

Жандармов руки — как тиски,
Сжимают бедные виски.
Их взгляды пусты и темны,
Как дно безжалостной волны.

А город сбрасывал вуаль,
Вплетая в ночь свою печаль.
Иван заметил в тишине,
Служа системе при луне:

Пропали люди со двора,
Где собиралась детвора.
Сперва — бродяги, бедняки,
Затем — купцы и мужики.

Никто не ищет их следа,
Молчит продажная среда.
Молчит газета, Банк молчит,
Лишь ветер в окна к ним стучит.

А по ночам карет чреда
Спешит неведомо куда.
Окна закрыты на засов,
Не слышно даже голосов.

Из окон вилл, особняков
Без музыкальных пустяков
Доносятся обрывки фраз,
И дикий, дьявольский экстаз.

Там Элита вершит свой пир,
Забыв про этот смертный мир.
Они мечтают жить века,
Чтоб власть их стала велика.

Готовят тайный ритуал,
О коем демон им шептал.
Мрак расцветает в темноте,
В безумной, жуткой наготе.

Иван не спал, он сторожил,
Он страх в душе своей изжил.
Он видел, как везут в ночи
Людей, где правят палачи.

Под тентом стон глухой звучит,
А кучер в черном все молчит.
Иван крадется вдоль стены,
Не нарушая тишины.

Он видит двери в подземелье,
Где черное кипит веселье.
Туда людей сгоняют плетью,
В лицо грозясь жестокой смертью.

Темницы, камеры и рвы,
И нет спасения, увы.
Там пахнет серой и гнильем,
Где каждый стал живым сырьем.

Система обнажила клык,
К такому разум не привык.
Здесь не коррупция одна,
Здесь бездна черная видна.

Элита, власть и капитал —
Всё это дьявольский оскал.
Всё это жертвенник богам,
Что счет ведут людским слезам.

Они хотят сменить творца,
Навек забыв закон Отца.
За плоть бессмертную свою
Стоят над бездной на краю.

Иван вернулся в свой барак,
В груди клубился липкий мрак.
Унынье взяло в плен кольцом,
Пред неизбежным злым концом.

Как победить такой нарыв?
В душе его созрел надрыв.
Он тут один, их легион,
Он слышит погребальный звон.

Весь город — это лишь капкан,
Большой, чудовищный обман.
Здесь все заражены грехом,
Покрыты плесенью и мхом.

Иван сидит, зажав виски,
Сгорая от слепой тоски.
Он сам запачкался в крови,
Вдали от правды и любви.

Он сам сжимал проклятый кнут,
Пока вершился страшный суд.
Как можно это искупить?
Как можно дальше с этим жить?

Неотвратимость, как гора,
Нависла с самого утра.
Он должен стать таким как все,
Крутиться в этом колесе.

Начальник Ваню подозвал,
И ухмыляясь, так сказал:
«Ты получил урок сполна,
Соблазнов ждет тебя волна.

Ты в нашем деле новичок,
Но понял, где висит крючок.
Мы посвятим тебя, малец.
Узнаешь, где зарыт ларец.

Пойдем в одно святое место,
Где из особого всё теста.
Там отдыхают господа,
Забыв про скучные года.

Ты станешь нашим до конца,
Приняв обычай подлеца.
Мы свяжем кровью и грехом,
Чтоб не болтал о нас потом».

Иван молчал, склонив чело,
Как будто всё в нем отцвело.
Он понял: это Рубикон,
Где сломлен будет и закон.

Что ждет его в ночной глуши?
Какая гибель для души?
Он принял вызов, пряча страх,
С горячей горечью в губах.

Спустилась ночь на бедный стан,
Скрывая гибельный изъян.
Иван во тьму за ними шел,
И тяжкий крест свой там нашел.

Вот так система из людей
Готовит преданных зверей.
И впереди — лишь смрад и блуд,
Куда его сейчас ведут.

Ведут Ивана сквозь туман,
В ночной, пугающий дурман.
Не видно звезд, луна мертва,
Лишь шепчет тайная молва.

Уходят стражи в темноту,
Скрывая чью-то наготу.
Глухой фасад, забор слепой,
Поросший сорною травой.

Но здесь, за каменной стеной,
Сокрыт от глаз порок земной.
Стучит начальник в тайный ход,
И страж во тьму их вслед ведет.

Открылась дверь, и яркий свет
Ивана слепит. Словно бред,
В лицо ударил сладкий дым,
Дурманом терпким и хмельным.

Здесь правит Похоть — серый князь,
Что превращает души в грязь.
Незримый пастырь всех грехов,
Творец невидимых оков.

Ковры персидские лежат,
И свечи в золоте дрожат.
Тяжелый бархат, звон монет,
Здесь совести в помине нет.

Звучит ленивая струна,
И чаши, полные вина,
Разносят слуги в немоте,
Служа телесной красоте.

Иван глядит, лишившись слов,
На этот пир среди волков.
Здесь цвет элиты городской
Нашел свой дьявольский покой.

Сидят вельможи и купцы,
Надев на головы венцы
Из страсти, похоти, блуда,
Забыв про правила суда.

Жандармы пьют напополам,
Предавшись низменным делам.
Их лица красны от вина,
И обнажилась глубина:

Как звери, скалят хищный рот,
Их разум спит, инстинкт ревет.
Под маской чинных, важных лиц
Скрывалась стая кровопийц.

В объятьях их — рабыни тьмы,
Чьи дни безрадостно немы.
Игривый смех скрывает стон,
Под чаш хрустальных пьяный звон.

Начальник Ваню в бок толкнул,
Склонился к уху и шепнул:
«Смотри, салага, это рай!
Чего захочешь, выбирай!

Мы здесь хозяева земли,
В грязи и в золотой пыли.
Чтоб стать своим среди господ,
Отведай этот сладкий плод.

Ты докажи, что ты мужик,
Что к нашей стае ты привык.
Испей вина, познай красу,
Я в дар девчонку принесу!»

В Иване вспыхнул жаркий яд,
Сомнений дикий снегопад.
Животный, низменный инстинкт
Плетет в мозгу свой лабиринт.

Ведь он мужчина, молод, полн
Горячих, первозданных волн.
Вокруг дурманящий настой,
И шепот плоти молодой.

Ему так хочется забыть
Всю боль, и просто с ними быть.
Принять систему, стать своим,
Никем за слабость не судим.

Одно движенье, шаг один,
И он — великий господин.
Исчезнет страх, исчезнет стыд,
И будет путь к верхам открыт.

Но голос совести живой
Кричит над бездной роковой:
«Не пей отравленный бокал,
Чтоб сам ты зверем здесь не стал!»

Ивана тащат в будуар,
Где правит сладострастный жар.
Закрыта дверь, скрипит засов,
Умолкло эхо голосов.

Полупрозрачный балдахин,
Курится в чашах розмарин.
Иван один стоит в тиши,
На дне погубленной души.

Он слышит сердца частый стук,
И ждет сплетенья женских рук.
Душа трепещет, плоть горит,
И бес на ухо говорит:

«Возьми свое, ты заслужил,
Ты столько дней в кошмаре жил!
Расслабься, парень, пей до дна,
На то и молодость дана!»

Но вдруг открылась тихо дверь,
Как будто в клетку входит зверь.
Верней, не зверь, а чья-то тень,
Скрывавшая весенний день.

Вуаль спадает с плеч худых,
Иван застыл, Иван затих.
Пред ним стоит, едва жива,
Чья честь растоптана была.

Она в лохмотьях дорогих,
Что хуже тряпок половых.
Стоит, покорная судьбе,
Похоронив мечты в себе.

Иван вгляделся в этот лик,
И вспомнил жандармерии крик.
Рассказ о старом бунтаре,
Чья жизнь сгорела на костре.

То дочь крестьянина Петра,
Что барин силой смял вчера.
Чью мать отправили на смерть,
Заставив эту боль терпеть.

Она стоит, не пряча глаз,
Готовясь выполнить приказ.
В ее глазах не страх, не боль, —
Пустая, выжженная соль.

В них нет души, она мертва,
Раздавлена, как трын-трава.
Лишь оболочка из костей,
Для ублажения страстей.

Иван застыл, пронзен стрелой.
Упал дурман его гнилой.
Желанье вспыхнуло — и в прах,
Оставив только липкий страх.

Он видит жертвенный алтарь,
Где правит дьявольский главарь.
И эта комната, и плоть —
Пытались душу расколоть.

Если он тронет эту грудь,
Он сам продолжит этот путь.
Он станет тварью, упырем,
Что пожирает всех живьем.

Он будет мясо с кровью жрать,
И над бессильем ликовать.
Он станет тем же, кем они,
Влача безрадостные дни.

Как можно нежность здесь искать,
Где нужно втаптывать в кровать?
Как можно лаской называть
Привычку души убивать?

Животный голос в нем затих,
Пропал порыв страстей слепых.
Повеяло таким ледком,
Что в горле встал колючий ком.

Иван заплакал в первый раз,
Не отводя от девы глаз.
Слеза пробила толщу льда,
Смывая подлые года.

Он к ней шагнул не для утех,
Отвергнув самый сладкий грех.
Он снял свой форменный сюртук,
Избавив девушку от мук.

Накинул на худую дрожь,
Сказав: «Меня ты не тревожь.
Оденься, милая, согрей
Остатки памяти своей».

Девица вздрогнула слегка,
Взметнулась бледная рука.
В глазах пустых зажегся свет:
Неужто не наступит бред?

Неужто этот грубый страж
Поверит в пагубный мираж?
Она не верила словам,
Сухим, обрубленным ветвям.

Иван достал свой кошелек,
Что уберечь от трат не смог.
Последний, скопленный пятак
Он в руку вложит просто так.

«Возьми, не бойся, я не враг,
Не сделаю во тьму я шаг.
Прости за старого отца,
Прости за маску подлеца.

За этот проклятый закон,
Что сеет слезы, смерть и стон.
Я не такой, как этот сброд,
Что топчет собственный народ!»

Бедняжка пала на паркет,
В глазах угас последний свет.
И плач прорвался в тишину,
Порвав душевную струну.

Иван поднял ее с колен,
Шагнув за грань греховных стен.
Он гладил волосы ее:
«Мы сломим это воронье!

Ты только верь, ты только жди,
Наступят новые дожди.
Я обещаю, этот край
Не превратится в черный рай».

Он отступил и вышел вон,
Покинув душный Вавилон.
Он Рубикон перешагнул,
И полной грудью здесь вздохнул.

Он шел по длинным коридорам,
Бросая вызов этим сворам.
Сквозь дым сигар, сквозь пьяный смех,
Искуплен был его огрех.

Начальник преградил маршрут,
Смеясь, как настоящий шут.
«Ну что, Ванька, познал ты вкус?
Не оказался ты же трус?»

Иван в глаза ему взглянул,
Как будто саблей полоснул.
Спокойно, твердо, как в упор,
Смотрел он в дьявольский костер.

«Я оказался человек.
И не забуду этот век.
Вы — твари, грязный, мелкий скот,
Что жрет бесправный свой народ».

Замолкла музыка вдали,
Как будто скрылись корабли.
Жандармы замерли с вином,
В молчаньи злом и ледяном.

Лицо начальника свело,
Завыло хищное мурло.
«Ты что бормочешь, идиот?
Тебе сейчас порву я рот!

Ты кто такой, чтоб нас судить?
Решил в святые угодить?
Да мы тебя сотрем в песок,
Накинем петлю на висок!»

Иван плечами лишь пожал:
«Я вашу стаю презирал.
Вы продали себя за плоть,
И вас придется побороть».

Он отвернулся и пошел,
Сквозь этот дьявольский котел.
В спину летели крик и мат,
Но он не ведал путь назад.

Он вышел в ночь, на холодок,
Неся в груди стальной клинок.
Эйфория сменилась льдом,
В котором спрятан божий гром.

Он сбросил морок, скинул цепь,
И посмотрел в глухую степь.
За этот миг он повзрослел,
И сердцем истинно прозрел.

Теперь он знал, что нужно в бой,
Пожертвовать самим собой.
Он видел клетки, видел ад,
Где каждый житель виноват.

Система ждет своих богов,
Плетя интриги для рабов.
Но он не даст им довершить,
И этот город сокрушить.

В груди пульсирует набат,
Он больше не слепой солдат.
Он человек, он свет хранит,
И он порок испепелит.

Сомнений морок пройден был,
Иван в себе огонь открыл.
Слепой и первобытный пыл
Он силой духа усмирил.

В ту ночь прощенья он просил,
Покуда оставалось сил.
За слабость, что в себе скрывал,
За то, что сам чуть не упал.

И в тайне зрея страшный план,
Пошел во тьму ночей Иван.
Настал черед менять игру,
Спасая души на ветру.

Ночная тьма скрывает след,
В душе Ивана страха нет.
Он поборол унынья яд,
И не пойдет уже назад.

Растаял морок вековой,
В груди горит огонь живой.
Он презирал звериный рык,
И к новой смелости привык.

Дорога тянется во мрак,
Теперь системе он — как враг.
Он сам пошел на этот риск,
Презрев угрозы низкий писк.

Идет Иван вдоль черных стен,
Неся в себе огонь замен.
Он слышит грохот колеса,
И чьи-то в страхе голоса.

Во тьме крадется караван,
Скрывая дьявольский изъян.
Телеги крытые скрипят,
Копыта мерно в такт стучат.

Иван прижался в тень угла,
Его скрывала ночи мгла.
Он видит: черные возы
Везут поклажу для грозы.

Сквозь щели старых, грубых доск
Сочится скорби отголоск.
Там люди, скованные в цепь,
Глядят в безрадостную степь.

Их гонят, словно на убой,
Готовя жертвенный настой.
Иван крадется по пятам,
К подземным, каменным вратам.

Заброшен старый, мрачный склад,
Но там скрывается сам ад.
Скрипят тяжелые врата,
Зияет бездны пустота.

Телеги въехали во двор,
Скрывая дьявольский позор.
Иван на крышу ловко влез,
Взглянуть на гибельный процесс.

Внизу, в мерцании лампад,
Предстал ему кромешный ад.
В глубоком каменном мешке
Висели клетки на крючке.

Рядами выстроен загон,
Откуда льется жуткий стон.
Людей, как скот, толкают в клеть,
Где им придется умереть.

Мужчины, женщины, мальцы,
Их сторожат теперь жрецы.
Жандармы бьют прикладом в грудь,
Чтоб в клетки жертвы запихнуть.

Иван сжимает кулаки,
Его движенья так легки.
Он видит, как во тьме ночной
Вершится замысел больной.

Зачем им столько бедолаг?
Какой готовится здесь шаг?
Он вспомнил шепот из газет,
И тот прервавшийся банкет.

Элита жаждет вечно жить,
Чтоб плотью время сокрушить.
Им нужен ритуал в крови,
Без состраданья и любви.

Они готовят этот храм
Своим чудовищным богам.
Чтоб здесь прорвалась в мир беда,
Исчезла б совесть навсегда.

Внизу священник ходит вкруг,
Смыкая свой порочный круг.
Кадилом машет он во тьму,
Молясь Владыке своему.

А рядом Банка господин
Считает жертвы, как один.
Они готовы все отдать,
Чтоб смерть навеки обуздать.

Иван спустился в тишину,
Дав клятву завершить войну.
Один он с саблей и свинцом
Не выстоит пред тем врагом.

Их сотни — стражников, воров,
Замкнувших цепи у дворов.
Здесь местный суд давно прогнил,
Закон здесь не имеет сил.

И губернатор заодно,
Он с ними пьет на дне вино.
Мне нужен тот, кто выше всех,
Кто остановит этот грех!

Столица! Только там ответ,
И высшей власти строгий свет!
Иван нашел решенье вмиг:
Он в суть спасения проник.

На почте местной аппарат,
Который шлет слова подряд.
Который связан со страной,
С великой, праведной стеной.

Там в министерствах господа
Узнают, что пришла беда.
Но почта ночью заперта,
Закрыты крепко ворота.

Внутри дежурит страж-злодей,
Слуга чиновничьих идей.
Иван бежит по мостовой,
Рискуя юной головой.

Он слышит: колокол пробил,
Он напрягает крохи сил.
Вот перед ним искомый дом,
Освещен тускло фонарем.

За толстым, кованым стеклом
Сидит чиновник за столом.
Телеграфист — продажный бес,
Что к местной мафии залез.

Он пьет свой чай, слегка храпит,
Система эта крепко спит.
Иван крадется к черной двери,
Ступая тихо, словно звери.

Он достает стальной клинок,
Ступая мягко на порог.
Замок поддался не спеша,
Запела мстительно душа.

Открылась дверь, скрипнув петлей,
Иван зашел, как дух шальной.
Телеграфист открыл глаза,
Нависла страшная гроза.

«Ты кто таков? Зачем пришел?
Как ты сюда, наглец, зашел?!»
Он тянет руку к кобуре,
К холодной стали в серебре.

Иван бросается вперед,
Ему зажав рукою рот.
Иван бросается к столу,
Прижав чиновника к углу.

Удар — и тот обмяк в руках,
Забыв про деньги и про страх.
Он вяжет пленника ремнем,
Чтоб не очнулся этим днем.

Чтоб не поднял в округе вой,
Пока вершится бой святой.
Иван садится в полутьме,
Готовясь к праведной зиме.

Он видит ключ и провода,
Откуда весть пойдет туда.
Его рука сперва дрожит,
По венам кровь стрелой бежит.

Ведь он решает в этот миг
Судьбу несчастных горемык.
Отстукать точку и тире,
Чтоб стало жарко на дворе.

И он нажал на медный ключ,
Как солнца вырвавшийся луч.
Раздался первый, робкий стук,
Рождая правду из-под рук.

Морзянка бьет, как пулемет,
Слова слагая в хоровод.
«Столица! Высший кабинет!
Спасите нас от страшных бед!

Здесь губернатор — подлый гад,
Жандармы — бешеный отряд.
Закон раздавлен и убит,
Повсюду кровь и смерть кипит.

Людей здесь гонят, как скотов,
В подвалы, полные крестов.
В них ждет погибельный обряд,
Чтоб дьявол был безмерно рад.

Элита продала Творца,
Готовя бойню без конца!
Пришлите грозный эскадрон,
Чтоб утвердить опять закон!

Пусть едет сам Инспектор к нам,
Воздаст по местным он грехам!»
Ключ отбивает ритм сердец,
Грядет язычеству конец.

Ток пробегает по сети,
Чтоб помощь верную найти.
Он бьет морзянку в тишине,
Пусть правда вспыхнет, как в огне!

Он не боится ничего,
Ведь Бог теперь хранит его.
Он вспоминает деву ту,
Ее глухую пустоту.

Он вспоминает старика,
И смерть от властного пинка.
И с каждым новым, звонким стуком,
Что кажется врагам лишь звуком,

Спадает с душ людских ярмо,
И растворяется бельмо.
Победа! Первый, трудный бой,
Что выиграл парень молодой.

Он победил свой липкий страх,
Развеял трусость точно прах.
Он не сбежал в ночную степь,
А разорвал гнилую цепь.

Взял на себя спасенье масс,
В свой самый светлый, звездный час.
Машина смолкла. Тишина.
На небе бледная луна.

Депеша принята! Ушла!
Надежда крылья обрела.
Иван устало лоб потер,
Как будто разжигал костер.

Он знает: скоро грянет гром,
Над этим гибнущим гнездом.
Теперь не скрыться им в тени,
Их дни спокойства сочтены.

Сюда примчится строгий суд,
Где взяток грязных не берут.
Столица вышлет свой отряд,
Чтоб разгромить проклятый ад.

Винтовки, сабли, чистый взор —
Сотрут предательский позор.
Иван встает, берет клинок,
Он сделал все, что только мог.

Он оставляет кабинет,
Встречая утренний рассвет.
На улице встает заря,
Надеждой город озаря.

Спит местный Банк, Газета спит,
И стражник у дверей храпит.
Они не знают, гордецы,
Что их оборваны концы.

Что их незыблемый редут
Уже на карте не найдут.
Что тот невидимый сигнал
Уже низверг их пьедестал.

Иван шагает в тишине,
Подобно тени на стене.
Он ждет, когда блеснет броня,
Посланцев завтрашнего дня.

А где-то там, в сырой тюрьме,
Людей держали в вечной тьме.
Но пульс надежды бьет ключом,
Клянясь ударить их мечом.

Так человек, в ком дух воскрес,
Сильней жандармов и повес.
Он разрывает мрак оков,
Избавив души от волков.

Он просто парень из села,
Но воля в нем светла была.
Он сделал выбор и спасен,
Хотя бы тем, что не склонен.

Унынье брошено на дно,
Душа отворена в окно.
Победа воли над грехом,
Раскатом грянула, как гром.

Он будет ждать среди могил,
Когда прибудет гордость сил.
Инспектор, сталь и пистолет —
На злобу праведный ответ.

Но он не знает, юный друг,
Какой замкнется страшный круг.
Что мрак предсмертный так велик,
Что издаст свой звериный рык.

Что скоро сбросит власть людей,
Личины пагубных страстей.
И бойня страшная придет,
Чтоб завершить свой переход.

Рассвет повис над мостовой,
Окутан серой пеленой.
Но тишину взорвал раскат,
Чеканный марш стальных солдат.

Как гром среди прозрачных дней,
Летят десятки лошадей.
За ними следом, в ровный строй,
Шагает полк по мостовой.

Винтовки блеском режут глаз,
Исполнить прибыли приказ.
И впереди, на вороном,
С холодным, каменным лицом,

Инспектор едет. Ровен взгляд.
Он не спешит и не предвзят.
Он — механизм, стальной закон,
В котором чувств не сыщет он.

Мундир застегнут до конца,
Нет выраженья у лица.
Он неподкупен, как гранит,
И лишь устав его хранит.

Его ничем не подкупить,
Святую клятву не разбить.
Он сам — слепая правота,
Его система заперта.

За ним помощник молодой,
С горячей, преданной душой.
Но сам Инспектор — как зима,
Что сводит грешников с ума.

Они вступают в городок,
Прервав бесчинства злой поток.
Отряд на площади стоит,
Оружием своим бренчит.

У местной власти дикий страх,
Улыбки стынут на губах.
Банкир в поту бросает счет,
Поняв, что крах к нему идет.

Главред в Газете рвет листы,
Мосты спасения пусты.
Он пишет новую хвалу,
Забившись в панике в углу.

Начальник стражи побледнел,
Своих не помня грязных дел.
Он поправляет свой мундир,
Пытаясь сохранить свой мир.

А Губернатор сбился с ног,
Хватает золота мешок.
Бежит на площадь встретить власть,
Чтоб на колени тотчас пасть.

Туда ж спешит седой толстяк,
Священник, пряча свой пятак.
Они толпой идут к коню,
Кляня столичную броню.

«О, господин! Какая честь!
У нас для вас подарки есть!
Мы так ждали ваш славный полк,
Мы знаем в уваженьи толк!»

Взмолился тучный Губернатор,
Скрывая алчность, как диктатор:
«Пойдемте в мой роскошный дом!
Закатим пир за тем столом!»

Инспектор смотрит свысока,
Не дрогнет властная рука.
Как на букашек, на червей,
Взирает он на тех людей.

«Мне ваши пиршества не впрок,
Я здесь, чтоб преподать урок.
Мне телеграмма ночью шла,
Она расскажет про дела».

Банкир сует тяжелый куль,
Спасаясь от грядущих пуль:
«Тут тыща звонких золотых,
Для вас и воинов лихих!»

Но взгляд Инспектора как лед,
Он взяток грязных не берет.
Машина не имеет рук,
Чтоб брать монеты для услуг.

«Убрать! — командует металл, —
Я не для этого скакал.
Арестовать их всех подряд,
Пускай законы говорят!»

И тут сквозь дрогнувший народ
Иван стремительно идет.
Он поднимает смело взор,
Чтоб прекратить весь этот вздор.

«Я посылал в ночи депешу!
И я ни капли здесь не брешу.
Я знаю, где скрывают плен,
За камнем этих страшных стен!»

Инспектор посмотрел в упор,
Оценивая честный взор.
Кивнул: «Веди, я за тобой,
Отряд, за мною, прямо в бой!»

Элита замерла на миг,
Из горла рвется хриплый крик.
Их деньги больше не спасут,
Пришел холодный, строгий суд.

Их подкупы и хитрый план
Растаяли, как злой туман.
Прогнивший рухнул их закон,
Им больше не поможет он.

Тогда безумие пришло,
Все человечье в них сожгло.
Когда спасла бы только смерть,
Они решили в ад смотреть.

Они рванулись в катакомбы,
Вскрывая дьявольские пломбы.
Бежит жандарм, бежит банкир,
Спешат на свой кровавый пир.

Священник рясу разорвал,
Свой лик он в злобе искажал.
«Мы не сдадимся ни за что!
Людей отправим в решето!»

В них паника рождает зло,
Внутри все черным расцвело.
Они бросают свой фасад,
И обращают души в ад.

В подвалах сыро и темно,
Грехом здесь дышит всё давно.
Там люди в клетках тихо ждут,
Когда на плаху поведут.

Сбежав в подземный свой приют,
Они молитвы тьме поют.
Их человеческий венец
Нашел бесславный свой конец.

Когда в душе сияет мрак,
То плоть диктует каждый шаг.
Материя берет права,
Меняя формы естества.

Вот Губернатор на полу
Хрипит в языческом пылу.
Его сюртук трещит по швам,
По всем изысканным краям.

Его хребет ломает ось,
Из кожи выпирает кость.
Рот разрывается к ушам,
Подобно диким упырям.

Банкира скрючило дугой,
Он стал неведомо какой.
Глаза как бусины черны,
Повадки алчные страшны.

Фаланги пальцев подросли,
До самой каменной земли.
Как пауки, они скребут,
Где люди заживо гниют.

А местный бешеный жандарм
Отдался первобытным снам.
Мускулатура вздулась так,
Что лопнул синий его фрак.

Клыки пробили мерзкий рот,
Он больше не людской оплот.
Он — жажда крови и резни,
Гроза для праведной возни.

Священник толстый, как свинья,
Вопил: «Мы вечные князья!»
Его живот упал до пят,
Из пасти брызжет смрадный яд.

Свисают складки без стыда,
Исчезла вовсе борода.
Он превратился в червяка,
Чья злоба стала велика.

И те, кто был не так силен,
Кто был уныньем поражен,
Мелкие клерки и писцы,
Продажной власти подлецы,

Они не выросли в зверей,
А стали меньше и слабей.
Попрятались по всем углам,
Подобно мышам и кротам.

Скулят, как жалкие щенки,
Сжимают нервно кулаки.
В них нет величия греха,
Лишь трусости дурной труха.

Они ползут в сырую тень,
Боясь шагнуть в грядущий день.
Прихвостни дьявольских господ,
Уродливый, трусливый сброд.

Они цепляются за ноги
Тем, кто прошел свои пороги.
Тем монстрам, что встают во мгле,
На этой проклятой земле.

Ритуал запущен. Нет пути
Назад. Им нужно тьму найти.
Нелюди воют в унисон,
Нарушив праведный закон.

Они готовятся сожрать
Людей измученную рать.
Чтоб Демонов в наш мир призвать,
Чтоб вечной плотью обладать.

Иван ведет Инспектора
Туда, где смрадная нора.
За ними следом легион,
Что защищать привык закон.

Спускаются по ступеням,
К подземным, каменным дверям.
Гремят затворы, штык примкнут,
Их там мутанты эти ждут.

Инспектор шага не сбавляет,
Он страха в сердце не питает.
Машина, созданная бить,
Не может ничего забыть.

Она не дрогнет пред клыком,
Пред этим мерзким червяком.
Инспектор холодно изрек:
«Пришел для вас последний срок.

Никто отсюда не уйдет,
Никто пощады не найдет».
Но тут из мрака вышел зверь,
Что был начальником теперь.

Огромный, дикий, как гора,
Издал он рык: «Пришла пора!»
Ударил лапой в крепкий щит,
Что пред солдатами стоит.

Закон столкнулся с силой зла,
Что маски прежние сняла.
И нет здесь пафосных речей,
Лишь только лязг стальных мечей.

Отряд заходит в коридор,
Неся свой жесткий приговор.
Нацелен в бездну каждый ствол,
Чтоб уничтожить произвол.

Винтовки грянули в упор,
Окончив этот глупый спор.
Свинец ударил в плоть зверей,
Спасая жизни тех людей.

Но пули вязнут в толще тел,
Неловким сделался прицел.
Ведь плоть, что предала Творца,
Не знает скорого конца.

Мутанты прут на ровный строй,
Ведя животный, дикий бой.
Они не ведают преград,
Что создает стальной отряд.

Инспектор видит этот ад,
Но не отводит меткий взгляд.
Он методично бьет в врага,
Пока рука его строга.

Закон работает как пресс,
Круша чудовищный процесс.
Но механизм не в силах сжать
Животную, густую рать.

Инспектор понял: план летит,
Его система тут трещит.
Он обернулся в тот же миг,
Пока не разразился крик.

И молодому крикнул он:
«Скачи скорее в гарнизон!
Веди сюда солдатский полк,
Чтоб выжечь этот мерзкий толк!»

Помощник кинулся к дверям,
Не веря собственным глазам.
А строй солдат сомкнул штыки,
Чтоб рвать чудовищ на куски.

Машина рубится с Ордой,
Теряя разум молодой.
Бездушность борется с грехом,
В подвале, залитом огнем.

Пока идет кровавый бой,
Иван скользнул во мрак густой.
Он видит клетки вдоль стены,
Где люди смерти отданы.

И он бросается туда,
Чтоб не настигла их беда.
Гнев праведный порвал струну,
Чтоб этот мир не шел ко дну.

Подземный свод от пуль дрожит,
Свинец горячий в тьму летит.
Отряд столичный принял бой,
Сомкнув ряды перед ордой.

Мутанты прут из всех щелей,
Свирепей диких упырей.
Но стражи знают свой устав,
Оружие в руках зажав.

Винтовок залп — и зверь убит,
О камень череп вмиг разбит.
Закон не дрогнул в этот час,
Он выполняет свой приказ.

У тварей тоже льется кровь,
Они на смерть бросались вновь.
Штыком вонзаясь в злую плоть,
Солдат пытается колоть.

Продажный клерк, что стал как зверь,
Узнал вкус гибельных потерь.
Ему пробили грудь свинцом,
Он пал с разорванным лицом.

Солдаты бьются, как гранит,
Их выучка от бед хранит.
Они стреляют метко в лоб,
Чтоб положить чудовищ в гроб.

Сражен банкир, упал делец,
Их встретил праведный свинец.
Да, плоть подвластна их клинку,
Хоть служит адскому божку.

Но тьма плодит своих детей,
Их больше, чем простых людей.
Они ползут из темных нор,
Неся отряду приговор.

Отряд столичный поражен,
Хоть был отлично снаряжен.
Они привыкли бить людей,
Но не мистических зверей.

Тесно в подвале для штыка,
Разит когтистая рука.
Сломался правильный редут,
Солдат на части звери рвут.

Упал один, упал второй,
Залиты плиты под землей.
И хоть в бою их дух высок,
Но истекает их песок.

Инспектор бьется впереди,
Медаль сверкает на груди.
Он — механизм, он — идеал,
Что страха в жизни не познал.

Инспектор выстрелил в упор,
Сразив мутанта, как топор.
Врагов он рубит, как лозу,
Презрев кровавую грозу.

В его руках блестит клинок,
Он преподносит им урок.
Отсек жандарму длинный перст,
Поставив на уродах крест.

Дерется молча, как машина,
В нем скрыта строгая пружина.
Он долг спасает свой и честь,
Неся законов правых месть.

Он бьет прикладом прямо в пасть,
Чтоб в лапы к бесам не попасть.
И отступает на шажок,
Спуская гибельный курок.

Пока идет кровавый пир,
Пока трещит подземный мир,
Иван во мраке проскользнул,
Никто на парня не взглянул.

Все поглощены той резней,
Занявшись страшной беготней.
Иван к загонам подбежал,
Где люд в истерике дрожал.

В руках сжимает он топор,
Чтоб вмиг разбить глухой затвор.
Удар обрушил что есть сил,
Чтоб свет невинных озарил.

Летят осколки от цепей,
Спасая женщин и детей.
Гремят засовы в тишине,
Как искры в пламенном огне.

«Скорее, тише, выходите!
И ни секунды не тяните!» —
Иван шепнул, открыв засов,
Во тьме спасая от оков.

Крестьяне, женщины в слезах,
Несут младенцев на руках.
Все те, кто были отданы,
На смерть от лапы сатаны.

И та девица средь теней,
Что стала для него родней.
Она ведет за ручку мать,
Пытаясь панику унять.

Иван им кажет на проем:
«Мы через черный ход уйдем!
Держитесь тени, не кричите,
И в лес спасительный бегите!»

Они крадутся вдоль стены,
Во мраке гулкой глубины.
Никто не видит их исход,
Пока идет кровавый сход.

А позади кипит котел,
Где бой к финалу подошел.
Солдат осталась только треть,
Им суждено тут умереть.

Патроны кончились у них,
Последний выстрел вмиг затих.
Они отходят к стенам в ряд,
Последний сдерживая ад.

Его мундир залит в крови,
В нем нет пощады и любви.
Он бьется твердо до конца,
Не пряча гордого лица.

Но тут из лужи кровяной,
Поднялся идол их больной.
Священник, вставший как гора,
Чья плоть безмерно так сыра.

Его живот как гнойный шар,
Несет в себе безумный жар.
Он сбросил рясу, оголив
Уродств языческий нарыв.

Инспектор выстрелил в него,
Пронзая это божество.
Свинец вошел в тугую плоть,
Не в силах монстра побороть.

Тот даже боли не познал,
Лишь только громче зарычал.
Ударил массой в грудь бойца,
Сбив с ног бесстрашного борца.

Инспектор саблю замахнул,
Но зверь проворно ускользнул.
Он навалился тяжким телом,
Своим закончив черным делом.

Ударил в шею он клыком,
Облившись кровью целиком.
Разорван ворот в тот же миг,
Застыл в груди предсмертный крик.

Машина сломлена была,
И захлебнулась в луже зла.
Закон повержен был во прах,
Оставив только боль и страх.

Ликует дьявольская рать,
Им больше нечего терять.
Они порвали весь отряд,
Никто не ступит уж назад.

Но вдруг Священник издал вой,
Увидев клетки за спиной.
Разбиты цепи, пуст загон!
Сбежал из жертвенника он!

Сорвался жуткий ритуал,
Без свежей крови он пропал!
Раздался рев на весь подвал:
«Их кто-то тайно своровал!»

Нелюди бросились во тьму,
Вдогонку парню одному.
Они почуяли следы,
Сбежавших от глухой беды.

«Найти! Догнать и растерзать!
Мы не позволим им сбежать!»
Спускают адских, злобных псов,
Что чуют запах беглецов.

Собаки, вскормленные злом,
Несутся бешеным числом.
Их зубы жаждут разорвать,
И души светлые сожрать.

За ними следом мчит орда,
Для бедных пленников беда.
Они готовы убивать,
Чтоб жертвы к алтарю пригнать.

Иван ведет людей сквозь лес,
Где свод деревьев до небес.
Бегут они в глухой ночи,
Где не спасают и мечи.

Тропинка узкая петляет,
Искра надежды тихо тает.
Иван бежит, сжимая сталь,
Вглядевшись в сумрачную даль.

За ними слышен хриплый лай,
Что предвещает мертвый край.
То псы из ада взяли след,
Спастись от них надежды нет.

Младенцы плачут на руках,
Рождая в сердце жуткий страх.
Девица шепчет: «Мы умрем,
Сгорим мы в пламени живьем».

«Не смей так думать! — крикнул он, —
Я защищу ваш тихий сон!
Бегите дальше, к камышам,
Я этот путь не сдам врагам!»

Они бегут, теряя силы,
Пытаясь избежать могилы.
Иван остановился вмиг,
Услышав кровожадный рык.

Он снял с убитого наган,
Чтоб встретить этот ураган.
И саблю он сжимал в горсти,
Чтоб жертв невинных здесь спасти.

Из тьмы выпрыгивает пес,
Что смерть на челюстях принес.
Глаза горят, как угольки,
А лапы словно тесаки.

Иван стреляет прямо в лоб,
Чтоб уложить собаку в гроб.
Раздался визг, и зверь упал,
Окончив дьявольский запал.

Но следом прыгает другой,
Оскалив зубы над землей.
Иван взмахнул стальным клинком,
Рубя урода целиком.

Но псов не два, их целых пять,
Они готовы разорвать.
Один вцепился в Ванин бок,
Кровь хлынула, как кипяток.

Он взвыл от боли, но стрелял,
Пока наган не замолчал.
Убил еще двоих в упор,
Окончив этот жуткий спор.

Последний пес клыками впился,
Иван на землю повалился.
Он саблю в горло твари вбил,
Лишив собаку адских сил.

Все псы мертвы. Но Ваня слаб,
Изранен сотней хищных лап.
Он истекает кровью в грязь,
Навек с землей теряя связь.

Лежит во тьме, не может встать,
Не в силах он ружье поднять.
А из лесу ползет Орда,
Грядет последняя беда.

Мутанты, твари и жрецы,
Уродств бездушные творцы.
Они спешат его сожрать,
Чтоб плоть бессмертную забрать.

А люди вышли к берегам,
Навстречу темным холодам.
Они измотаны, без сил,
Их страх холодный поглотил.

Вода черна, не переплыть,
Им остается только выть.
Вдали слышны шаги зверей,
Что ищут загнанных людей.

Иван лежит в сыром лесу,
Встречая смерти полосу.
Их пораженье решено,
Надежды семя сожжено.

Закон погиб, и смелость ниц,
Пред стаей этих кровопийц.
Злой рок обрушился на всех,
Прервав отчаянный успех.

Лежит Иван и смотрит ввысь,
Где звезды тусклые зажглись.
Он понимает, что финал
Его внезапно здесь настал.

Но он не плачет о себе,
Покорный выбранной судьбе.
Холодный ужас душит грудь,
Смертельный открывая путь.

Он ждет, когда придет черед,
Когда орда его сомнет.
Он жизнь за пленников отдал,
Вступив в кровавый этот шквал.

Но в сердце теплится мольба,
Чтоб изменилась их судьба.
Чтоб тот, кто правит над землей,
Услышал этот плач немой.

Лежит Иван в сырой траве,
С туманом боли в голове.
Из ран зияющих течет
Кровь, открывая смертный счет.

Разорван бок, и стон тяжел,
Взгляд в небо темное ушел.
Ему дышать уж тяжело,
Все тело судорогой свело.

Вокруг немая тишина,
Над лесом бледная луна.
Он не пытается ползти,
Конец тернистого пути.

Он знает, скоро монстров рать
Придет, чтоб плоть его терзать.
Но страха в юном сердце нет,
Он принял свой святой обет.

Он смотрит в звездный океан,
Сквозь пелену смертельных ран.
Он не о жизни молит там,
Взирая к звездным небесам.

«Создатель, — шепчет он во мгле, —
Мой путь окончен на земле.
Не для себя прошу чудес,
Среди пугающих небес.

Прости меня, Отец миров,
За то, что был я к злу готов.
За то, что я закрыл глаза,
Когда чужая шла слеза.

Прости, что верил в этот ад,
Что надевал чужой наряд.
Что я держал в руках печать,
Заставив слабых замолчать.

Я был гордец, я был глупец,
Теперь я принял свой венец.
Я плоть свою бросаю псам,
Открыв дорогу Небесам.

Пусть рвут меня на лоскуты,
Мои разбитые мечты.
Я искупить хочу вину,
Уйдя в глухую тишину.

Но там, у черной кромки вод,
Стоит измученный народ.
Сбежавших из холодных стен,
Покинув свой жестокий плен.

Они чисты, они без сил,
Их этот город погубил.
Не дай им сгинуть, о Творец,
Избавь от гибельных колец!

Молю Тебя, спаси людей!
Укрой от бешеных зверей!
Пусть моя кровь пойдет за них,
Для чад измученных Твоих.

Открой им путь, даруй покой,
Своей невидимой рукой.
Я заслужил погибнуть здесь,
Но в них Твоя надежда есть».

Сквозь чащу леса слышен хруст,
Зашевелился черный куст.
Идут нелюди по пятам,
Ступая по чужим следам.

Жандармы, клерки, господа —
Уже безликая орда.
Они не люди — сброд теней,
Бездушных, мерзостных зверей.

Они почуяли тепло,
Что из открытых ран текло.
Стекает с хищных пастей яд,
Их очи пламенем горят.

И вот из тьмы выходит тот,
Кем был расписан этот год.
Банкир с когтями, страшный зверь,
Ему не нужен Банк теперь.

За ним жандарм, как людоед,
Неся с собой кровавый бред.
Они кружат со всех сторон,
Забыв про жалость и закон.

Иван не дрогнул, не взмолил,
Хоть был лишен последних сил.
Он гордо смотрит прямо в пасть,
Не дав душе своей упасть.

И твари бросились толпой,
Нарушив леса здесь покой.
Когтины рвут живую грудь,
Чтоб глубже в сердце заглянуть.

Рванули руки, спину, бок,
Кровавый вырвавши кусок.
Их пасти чавкают во тьме,
В безумной, дьявольской зиме.

Их зубы дробят кости в прах,
Но Ваня победил свой страх.
Лишь жуткий крик пронзил леса,
Взмывая прямо в небеса.

То не был крик о жизни той,
То был прощанья крик святой.
Он разрывался от когтей,
Платя за брошенных людей.

Он чувствует, как плоть ушла,
Как торжествует сила зла.
Как жрут его среди корней,
Но свет в груди его сильней.

Они терзают, как зверье,
Свое кровавое питье.
Они вопят от сладких мук,
Услышав хруст ломимых рук.

Жандарм клыками рвет плечо,
Ему от крови горячо.
Священник-червь ползет к ногам,
Творя служенье силам там.

И в этом месиве слепом,
Под этим сумрачным шатром,
Иван прощается с землей,
Смирившись с болью роковой.

А в это время у воды
Застыли пленники беды.
Они достигли берегов,
Освободившись от оков.

Но перед ними гладь темна,
Безмерно-черная волна.
Там озеро, как океан,
Скрывает ледяной туман.

Не переплыть, не перейти,
Оборваны для них пути.
Стоят они, прижавшись в круг,
И смотрят в пустоту вокруг.

Измотаны, лишены сил,
Их местный ужас иссушил.
Мальцы прижались к матерям,
Подобно раненым зверям.

Девица смотрит в темный бор,
Откуда ждет их приговор.
Она не сводит грустных глаз,
Где спас ее Иван сейчас.

И вдруг над лесом, словно гром,
Раздался вопль за бугром.
Пронзительный, протяжный крик,
Что в душу каждого проник.

То крик Ивана, полный мук,
Разрезал тишину вокруг.
Как лезвием по нервам бьет,
Как будто плачет небосвод.

За ним раздался хищный рык,
Что рвал его живой кадык.
И звуки чавканья и хруст,
Слетали с этих жутких уст.

Толпа застыла, не дыша,
Обледенела их душа.
Они всё поняли тотчас,
Кто откупает их сейчас.

Что тот смельчак, герой из снов,
Отдал себя на корм волков.
Чтоб дать им фору в пять минут,
Его сейчас на части рвут!

Девица пала на песок,
Предвидя горестный итог.
«Он умирает там за нас!
Он дарит нам последний час!»

Истерика накрыла всех,
Забыли про унынья грех.
Все женщины, и стар и млад,
Упали на колени в ряд.

Они кричали в темноту,
В ночную эту пустоту.
Их плач взлетел под облака,
Как полноводная река.

То не был просто слабый стон,
А коллективный был поклон.
Мольба о чуде, о творце,
О том растерзанном юнце.

«Создатель! — плакали они, —
На наши беды Ты взгляни!
Услышь с небес наш жуткий страх,
Мы рассыпаемся во прах!

Наш избавитель гибнет там,
Повергнут дьявольским страстям!
Он кровь свою за нас пролил,
Не пожалев последних сил!

Прости нас, Боже, за грехи!
За наши мысли, что плохи!
Спаси нас от клыков зверей,
От этих заживо смертей!

Не ради нас, а ради тех,
Кто искупил чужой огрех!
Яви Свое лицо сюда,
Где правит вечная беда!»

И этот чистый, светлый зов
Был крепче кованых оков.
Он пробивал слои миров,
Сметая дьявольский покров.

Искренность скорби и любви
Сильней языческой крови.
Когда в единстве стонет люд,
Вершится Высший, Правый суд.

А в чаще чавкает орда,
Где льется красная вода.
От Вани лишь куски костей,
Среди обломанных ветвей.

Чудовища сожрали плоть,
Чтоб страх в себе перебороть.
Они подняли морды вверх,
Отпраздновав дурной успех.

И устремились к берегам,
К своим рыдающим врагам.
Там пахнет страхом и толпой,
Они идут на новый бой.

Несутся по лесу, хрипя,
Внутри беснуясь и кипя.
Священник-червь ползет в грязи,
Уже маяча там, вблизи.

Вот вышли из лесу они,
В глазах горят от тьмы огни.
Толпа прижалась у воды,
В ожидании своей беды.

Банкир с когтями прыгнул ввысь,
Шепча неистово: «Смирись!»
Жандарм открыл зубастый зев,
Не сдерживая дикий гнев.

Но люди не бегут назад,
Они уставили свой взгляд
В ночное небо над водой,
Скрепленные мольбой святой.

«Услышь, Творец! Приди, спаси!» —
Мольба возносится в выси.
Их крик единый режет мрак,
Ломая дьявольский кулак.

Они не просят серебра,
Или насущного добра.
Лишь о спасении мольба,
Летит, покуда зла судьба.

И в этот самый скорбный миг,
Когда мутант уж их настиг,
Когда когтистая рука
Почти коснулась их виска...

Умолкло все. Пропала тьма.
Остановилась кутерьма.
Нелюди замерли в броске,
На этом стылом бережке.

Воздух застыл, пропал и звук,
Исчез животный мерзкий стук.
Иван лежал с улыбкой там,
Отдав остатки Небесам.

Он не чувствовал уж боль,
Исполнив искреннюю роль.
Его израненная грудь
Готова в вечности уснуть.

Мольба толпы и смерть юнца —
Разбили замысел лжеца.
Энергия чистейших мук
Прервала этот страшный круг.

Озерная вскипает гладь,
Срывая с неба благодать.
Вода бурлит, шипит, гудит,
В ней кто-то свыше говорит.

Земля трясется под ногой,
Встречая незнакомый зной.
Раскат великий, как набат,
Несет божественный заряд.

Там, где была глухая ночь,
И тьма гнала надежду прочь,
Где торжествовал чужой оскал,
Конец безверию настал.

Разверзлось небо на куски,
Стирая прошлого тиски.
И свет неистовый, слепой,
Встал над бушующей водой.

Раздался гул, как в небе гром,
Ударив в землю напролом.
Вода вскипела у берегов,
Освободившись от оков.

Затрясся берег, лес дрожит,
И камень плавится, бежит.
Озеро ходуном пошло,
Встречая вышнее тепло.

И вот над бурною водой,
Раздвинув купол мировой,
Явился свет, что слепит глаз,
Исполнить праведный приказ.

То не был юноша с мечом,
Что в белой ризе за плечом.
То Ангел вышний, Офаним,
Предстал величием своим.

Библейски точный, страшный лик,
Что к нам из вечности проник.
То Божье Око средь колец,
Что посылает сам Творец.

Сплетенье сфер, огня и глаз,
Что смотрят в души без прикрас.
И кольца движутся внутри,
В лучах божественной зари.

Вращаясь в сфере без конца,
Неся присутствие Отца.
Исходит свет из тех орбит,
Что ткань материи крошит.

Лучи пронзают плоть и тьму,
Даруя истину уму.
Их гул — как сотни голосов,
Разрушил звуки всех лесов.

Великий Престол в мир сошел,
И судный час его нашел.
Пред ним ничтожны все цари,
В сияньи утренней зари.

Офаним людям так сказал,
Чей глас повсюду зазвучал:
«Вы звали Господа во тьме,
В своей истерзанной тюрьме.

Он крик услышал средь ночей,
И я явился из лучей.
Я — воля Господа сейчас,
И светом я укрою вас».

Луч света выхватил во мгле
Того, кто таял на земле.
Иван, растерзанный в куски,
Освободился от тоски.

Пропала боль, ушел кошмар,
Внутри зажегся божий дар.
И свет сквозь раны проступил,
Даруя парню новых сил.

И плоть его сгорела в прах,
Оставив в прошлом тлен и страх.
Душа, чиста, обнажена,
Для высшей жизни спасена.

Луч коснулся тех людей,
Сбежавших от глухих страстей.
Кто плакал слезно у воды,
Моля о чуде средь беды.

Их плоть истлела без следа,
Без боли, мук и без труда.
Оставив тяжесть на земле,
Они не сгинули во мгле.

Они почувствовали свет,
Где больше горя просто нет.
Пришло спасение для них,
Для этих душ, теперь святых.

И вознеслись они туда,
Где не достанет их беда.
Свершился Реквием для них,
Покой для праведных, благих.

А те, кто жадно Ваню жрал,
Кто свету этому предстал,
Взвыли от ужаса и слез,
Поняв, что Ангел им принес.

Лучи пронзили их насквозь,
И плоть мутантов рвется врозь.
Они горят в огне святом,
Сгорая заживо притом.

Они рассыпались золой,
Покрыв поляну черной мглой.
Их нет, стервятников лесных,
Их стер незримый, светлый штрих.

Офаним двинулся вперед,
Где город дьявольский гниет.
Присутствий ангельских небес
Не вынес этот темный лес.

Деревья сыпались в труху,
Сгорая прямо на духу.
И камни плавились дотла,
В лучах небесного тепла.

Текут бульвары, как кисель,
Встречая света карусель.
Выжившие нелюди бегут,
Пощады в ужасе не ждут.

Они стремятся в город свой,
Охваченные слепотой.
В подвалах кровь рекой течет,
Где был прерван людской полет.

Отряд Инспектора погиб,
Оставив только скорбный всхлип.
Столько пролито там крови,
Вдали от света и любви.

Что ткань миров разорвалась,
И тьма на волю поднялась.
Врата открылись прямиком,
Из бездны гибельным броском.

И в мир, напитанный грехом,
Прокрались демоны тайком.
Грех дал им право, дал и мощь,
Чтоб в мир живых ворваться в ночь.

Нелюди падают во прах,
У их коленей, пряча страх.
Они цепляются за тех,
Кто даровал им этот грех.

Но как предстали те вожди,
Предвестники дурной вражды?
То не чудовища с хвостом,
Что машут черным помелом.

То идеальные черты,
Венец порочной красоты.
Они прекрасны, как гранит,
Что древний скульптор мастерит.

Они — как статуи богов,
Пришедших из седых веков.
Идеальны лица и тела,
В которых прячется хула.

В них нет изъянов, нет рогов,
Они полны земных даров.
Но холод веет от очей,
Пустых, бездушных палачей.

В них нету искры от Творца,
Они мертвы внутри конца.
Красивый, кукольный сосуд,
Вершащий самый страшный суд.

Демон Гордыни впереди,
С холодной пустотой в груди.
Он правит балом в этот час,
Не отводя надменных глаз.

Алчность, Гнев и Чревоугод,
Стоят, как статуй хоровод.
И Зависть с Похотью в тиши,
Лишенные совсем души.

У их подножий, словно тли,
Мутанты ползали в пыли.
Изуродованы грехом,
В своем величии лихом.

Их красоту пожрали те,
Кто нынче в светлой наготе.
Пищевая цепь из зла,
Что души дочиста сожгла.

Идолы вечной плоти тут,
Свое бессмертие куют.
Но свет Офанима дошел,
И в городе их всех нашел.

Столкнулись двое у черты,
Посланник светлой высоты,
И абсолют греха и лжи,
Достигший гибельной межи.

Демон шагнул навстречу свету,
Не вняв разумному совету.
Он в ярости поднял глаза,
Хоть в них не пряталась слеза.

«Зачем Ты здесь? — изрек Гордец, —
Иль мало крови, наконец?
Неужто твой слепой Создатель,
Наш прародитель и предатель,

Прислал тебя нас покарать?
Своих же чад в огне сжигать?»
Звенит в пространстве властный слог,
Бросая вызов за порог.

Но Офаним не угрожал,
И меч карающий не сжал.
Его покой был нерушим,
Он гневом не был одержим.

«Создатель послал меня во мглу,
Чтоб не предать Его хвалу.
Спасти детей Его сейчас,
И выполнить Его приказ.

И дети Божьи спасены,
Вне вашей черной стороны.
И время нынче подошло,
Чтоб навсегда исчезло зло».

Демон скривился в тот же час,
В нем дьявольский огонь не гас.
«Мы в силах противостоять!
И этот мир себе забрать!

Мы — Абсолют из плоти сей,
Владыки истинных страстей!
Мы — антихрист, мы монолит!
Наша система устоит!

Мы бесконечны в этом теле,
Мы преуспели в нашем деле!
Из круга нашего, увы,
Вам не сносить своей главы!»

Они стояли, гордецы,
Телесной вечности творцы.
Уверенные, что их власть,
Не даст им перед Светом пасть.

Но Офаниму спор претил,
Он спор с ничтожным не ценил.
Гордыня их — иллюзий прах,
Что терпит здесь полнейший крах.

Они бездушны и пусты,
Как смятые в огне листы.
И Офаним промолвил глас,
Что был сильнее всяких фраз:

«Тут Воля Господа во всем.
И мы ее сейчас несем...
Демоны, твари, палачи,
Предавшие Его лучи...

Исчезните!» — сказал Престол,
И этот звук сквозь мир прошел.
Не было боя, лязга битв,
Не было магий и молитв.

Подул священный ураган,
Сметая дьявольский туман.
И свет ударил в абсолют,
Сжигая этот жалкий люд.

И Демон, что гордился так,
Обратился тут же в мрак.
Его прекрасная черта
Рассыпалась, как пустота.

Ведь без души материи нет,
Пред тем, кто излучает свет.
И этот идол красоты
Рассеялся до немоты.

И следом сгорели те рабы,
Что ждали пагубной судьбы.
Священник, Губернатор, клерк —
Их темный облик вмиг померк.

Растаяли они, как лед,
Окончив дьявольский полет.
И с ними город заодно,
Расплавился и лег на дно.

Офаним завершил свой суд,
Где больше слезы не текут.
Он выжег скверну без следа,
Чтоб не вернулась к нам беда.

Око сомкнулось в тишине,
Оставив город в стороне.
Исчезли кольца и лучи,
Закончив таинство в ночи.

Система пала без войны,
Утратив силы Сатаны.
Никто не спас их от огня,
На рубеже иного дня.

Взошла безмолвная заря,
Пустые земли озаря.
Нет криков, нет уже страстей,
Лишь пепел от былых людей.

Иван обрел свой верный рай,
Покинув этот скорбный край.
Его покой был утвержден,
Ведь был он Богом поощрен.

А те, кто мнили стать богами,
Растоптаны теперь ногами.
Невидимым, святым судом,
Что грянул здесь, как вышний гром.

И над остывшею землей,
Витал божественный покой.
Конец всему, что было злом,
Застыл сверкающим стеклом.

Пылит дорога под конем,
Встает заря над дальним сном.
Спешит на помощь гарнизон,
Собой спасать людской закон.

Помощник юный впереди,
Стучит набат в его груди.
Он армию с собой ведет,
Чтоб защитить мирской оплот.

Сверкают сабли, штык примкнут,
Полки чеканят свой маршрут.
Они готовы на осаду,
Чтоб уничтожить тьмы преграду.

Помощник помнит подземелье,
И то кровавое веселье.
Он помнит свой последний взгляд,
И обреченный свой отряд.

Инспектор пал, как верный щит,
И сердце мщением горит.
Пушки везут, гремит металл,
Чтоб встретить дьявольский оскал.

Они готовы бить врага,
Хоть будет битва так строга.
Готовы стены пробивать,
Бунтовщиков в цепи ковать.

Вот поворот, вот старый тракт,
Где должен быть последний акт.
Но впереди не виден дым,
Под небом серым и пустым.

Не слышен выстрел, пушек гром,
Над этим проклятым гнездом.
Молчит округа в тишине,
Как на неведомой луне.

Помощник поднял вверх ладонь,
Сдержал солдатский пыл и огонь.
Колонна встала на холме,
В неясной, утренней полутьме.

В лицо пахнуло холодком,
И незнакомым ветерком.
Не пахнет порохом, смолой,
А пахнет странной чистотой.

Как будто после сильных гроз,
Где воздух соткан весь из слез.
Там пахнет гарью и грозой,
Над этой выжженной землей.

Отряд спускается к лесам,
Не веря собственным глазам.
Деревья встали на пути,
Но сквозь них можно свет найти.

Стволы прошиты там и тут,
Как будто был жестокий суд.
Но нет осколков, нет щепы,
Не видно вражеской стопы.

Стволы пробиты, как иглой,
Под этой утренней звездой.
Не видно щепок и следов,
Среди пугающих рядов.

Не пуля здесь нашла прицел,
Кто б так пробить деревья смел?
Сквозь древесину смотрит день,
Отбрасывая странно тень.

Солдаты шепчутся в строю,
Познавши жуть в чужом краю.
Помощник хмурит юный лоб,
Не зная, где сокрыт озноб.

Он — человек земных систем,
Решатель матричных дилемм.
Он верит в физику, в расчет,
В то, как река времен течет.

«Должно быть, пушки бьют хитро?
Иль порох выжег им нутро?»
Он ищет логику в вещах,
Забыв про первобытный страх.

Они выходят из лесов,
Туда, где был предел часов.
Где город гордо возвышался,
Но с жизнью прежнею расстался.

Они застыли. Смолк приказ.
Картина поразила глаз.
Нет крепостей, домов, оград,
Исчез богатый этот град.

Там, где стоял гранитный дом,
Лежит оплавленный излом.
Где раньше вилась мостовая,
Застыла лава неживая.

Каменья потекли ручьем,
Под неким огненным бичом.
И превратились в зеркала,
Скрывая прежние дела.

Всё стало гладким, как стекло,
Всё в одночасье утекло.
Прозрачный, спекшийся хрусталь
Уходит в выжженную даль.

Нет пепла, сажи или тел,
Никто спастись здесь не сумел.
Ни крови капли, ни костей,
Ни стариков, ни их детей.

Слепая, ровная плита
И абсолюта пустота.
Сверкает солнце на стекле,
На этой стертой в ноль земле.

Где Банк стоял — стеклянный холм,
Вдали от человечьих волн.
Где был Жандармский управ-дом,
Лишь гладкий, монолитный ком.

А там, где возвышался храм,
Что так служил чужим богам,
Воронка чистая блестит,
Как будто полированный щит.

Помощник быстро слез с седла,
Душа его была мала.
Он делает неверный шаг
В сей ослепительный овраг.

Сапог скользит по глади той,
По этой корке ледяной.
Верней, по стеклам, что спеклись,
Когда лучи с небес лились.

Его холодный, трезвый ум
Гудит от непонятных дум.
«Какой снаряд, какой заряд,
Сотворил этот странный ад?

Вулкан проснулся подо льдом?
Огонь упал на этот дом?
Но где же копоть, где же гарь?
Что за неведомая тварь?»

Система ищет свой ответ,
Но в формулах ответа нет.
Мирская логика и страх
Пред этим чудом терпят крах.

Он наклонился, взял кристалл,
Что прежде камнем выступал.
Он теплый, чистый, без изъян,
Как будто залечил изъян.

В нем нет жестокости войны,
И нет влияния Сатаны.
В нем есть упорядоченный свет,
На злобу — праведный ответ.

Помощник понял в этот миг,
Что разум правды не постиг.
Что есть Закон превыше нас,
И он свершился здесь сейчас.

Что все суды, и власть, и чин —
Лишь следствие земных причин.
Но перед замыслом Небес
Любой диктатор — мелкий бес.

Система рухнула во прах,
Оставив глупый, жалкий страх.
Все те, кто мнил себя божком,
Убиты свыше огоньком.

Их взятки, схемы, кумовство —
Смешное, злое воровство.
Их алчность, похоть и гордыня
Лежат в стекле, как в той пустыне.

Машина власти, суд земной
Здесь оказались под волной.
Здесь Высший Суд провел черту,
Испарив разом пустоту.

Вон озеро вдали блестит,
Помощник медленно спешит
Туда, где был финал всему,
Что не понять теперь уму.

Вода кристально в нем чиста,
Не тронута ничем черта.
В стеклянной пустоши клинок —
Холодный, сломанный кусок.

Обломок сабли боевой,
Принадлежавший плоти той.
А рядом старый револьвер,
Как жертвы искренний пример.

Иван оставил только весть,
Про веру, истину и честь.
Он не возвел себе дворцов,
Он спас израненных птенцов.

Помощник саблю в руки взял,
Узнать спасителя желал.
Погладил сталь рукой своей,
Заплакав о судьбе людей.

Здесь был один лишь Человек,
Кто оправдал сей страшный век.
Кто не поддался на искус,
И кто разрушил мрака груз.

Солдаты следом подошли
И поклонились до земли.
Они молчат, сняв кивера,
Забыв про правила двора.

Стоит над пустошью покой,
Нерукотворный и благой.
Никто не скажет ничего,
Здесь правит только божество.

Мораль истории проста:
Система без души пуста.
Когда закон диктует зверь,
Открыта гибельная дверь.

И те, кто строят на крови
Миры без веры и любви,
Встречают неизбежный свет,
Где для порока места нет.

Материя — лишь только прах,
Когда внутри таится страх.
И как бы плоть ни берегли,
Ей не покинуть сей земли.

Душа — вот истинный оплот,
Что не боится непогод.
Она бессмертна и светла,
Когда к другим добром полна.

Иван, помилованный Им,
Остался воином святым.
Он сделал выбор, принял боль,
Сыграв спасительную роль.

И пусть никто не знает лик,
Кого он спас в тот самый миг,
Они спасенными живут,
И память вечную несут.

В столице не найдут ответ,
Куда исчез весь этот свет.
Запишут в сводках: «Метеор
Стер город каменный, как вздор».

Система скроет этот факт,
Забыв божественный контакт.
Ученый сложит новый миф,
Сомненья тщательно сокрыв.

Но тот Помощник, став седым,
Отвергнет тот лукавый дым.
Не позабудет этот вид,
Что словно мраморный гранит.

Он будет знать, что суд грядет,
Когда порок черту пройдет.
Что нет защиты у лжеца
Перед величием Творца.

Пустыня гладкого стекла
Оставит светлые дела.
Как монумент людской гордыне,
Застывший навсегда в долине.

И будет ветер здесь летать,
Песчинки мелкие гонять.
И тихо петь святой псалом
О том герое молодом.

Реквием спет, окончен бал,
Никто ответа не узнал.
Лишь только ветер и рассвет,
Хранят спасения секрет.

Успокоение пришло,
Закончив дьявольское зло.
Иван на небесах сейчас,
Где свет божественный не гас.

Он спит спокойно средь светил,
Ведь он спасение купил
Не за монеты или власть,
А не позволив в бездну впасть.

И пусть стираются года,
Как в океане та вода.
Но искра жертвенной любви
Сильнее дьявольской крови.

Уйдет Помощник, уведет
Свой опечаленный народ.
Оставив в прошлом эту боль,
Где время обратилось в ноль.

Читатель, помни этот сказ,
Когда придет тяжелый час.
И выбирай душою свет,
Чтоб не познать грядущих бед.

Конец поэмы, тишина.
Испита истина до дна.
Окончен путь, окончен труд,
Нас впереди рассветы ждут.