A scottish memorial canon for Georgy Stark

Произведение является художественной стилизацией и мемориалом; оно не претендует на политическую оценку исторических событий и не направлено на оправдание или осуждение участников тех событий.

A SCOTTISH MEMORIAL CANON
for
Georgy Karlovich Stark
Admiral of the Russian Fleet, of Scottish bluid
;
Daniil Lazko
Tuapse
14 May 2026
;
A SCOTTISH MEMORIAL CANON
for Georgy Karlovich Stark
Admiral of the Russian Fleet, of Scottish bluid
;
I.  INVOCATION
Frae the Firth tae the Frozen Sea
Frae the Firth tae the frozen sea,
Frae the kirkyard tae the wave,
A name was cairried owre the warld
And buried in a foreign grave.

The Starks gaed east, the Starks gaed north,
Wi' compass, sword, and prayer;
And ane amang them keepit watch
Whaur Scotland's wind blew nae mair.

He learnt the Russian o' the deck,
The Russian o' command and chart;
The lave o' it the warld can tell.
The rest he keepit in his hert.

O sing him low, and sing him plain,
The lad that niver gaed hame —
The sea has mony a Scottish son,
And maist o' them wantin' a name.

;
II.  THE WATCH
A Midshipman's Telling
I sailed beneath him, lad and man,
Frae Kronstadt ice tae the Yellow Sea,
And learned, as ilka sailor maun,
Whit silence in a man can be.

The wind cam' in frae Baltic dark,
Owre shores his fathers couldna name,
And fund him at the midnight rail —
A Scottish bluid in Russian frame.

The snaw had settled on his coat,
The lamp aboon him burned its braid;
Twa epaulettes, twa drifts o' white —
The North had marked him, unafraid.

He hauded the rail. He hauded peace.
The riggin' spake; he didna speak.
A hunder years o' salt and loss
Had taught him whaur the strong are weak.

He drank his tea black, took nae sugar.
He wrote some letters. Sent them nane.
He had a worn wee compass-case,
A Bible, and a brither's stane.

His name sat foreign on the tongue
That gied him orders, day by day,
Yet somewhaur, deeper than the braid,
A glen he niver walked lay grey —

A kirk whase bell he niver heard,
A muir that lived but in the bluid,
A country cairried like a stane
Through service, ice, and solitude.

Aince, in a gale that split the spars,
When canvas tore and seamen prayed,
He stepped frae out the chartroom door
Bare-heided, calm, the order made;

He spake nae sermon, raised nae hand,
But laid his palm upon the wheel
As ane wad gentle a frichtit horse,
And said but: Steady. Haud her, Neil.

I mind him best at four o'clock,
The hour the watches turn and tire:
His face half-lit by signal lamps,
Half-graved in frost, half-warmed by fire.

He stood there till the watch was through.
He drank his tea. He went below.
And whit he cairried, nane could see,
And nane was speirin' — sae we never know.

They wrote him doun in dusty books
Wi' rank and date and place o' birth,
And some wad praise and some wad blame,
And few wad weigh his proper worth.

The flags hae faded, names grown thin,
The empires he had served are gane;
The sea that bore his orders aince
Lies cauld and unconcerned wi' fame.

But whiles, when winter winds blaw doun
And mists creep ower the harbor stane,
I see him yet, his collar up,
Still keepin' watch, still standin' lane —

A son o' twa lands, hame in neither,
Bound by duty, bare o' fame,
Wha bore his bluid like ballast deep
And answered tae his Russian name.

;
III.  EPITAPH
The Stane at the Harbor's Mouth
Here lies nae conqueror, nor king,
Nor ane the warld lang kept in mind;
A sailor, born o' Scottish kin,
Wha gied his life tae watch and wind.

Twa lands he bore, and bore them weel;
Twa tongues, and answered tae but ane.
He askit naething for himsel'
But cauld horizons, and his stane.

He kept his word. He kept his watch.
He kept the silence o' the deep.

GEORGY KARLOVICH STARK.
A sailor.  Asleep.
;
A Note on the Cycle
Literary commentary
The Scottish Memorial Canon for Georgy Karlovich Stark is built as a triptych — invocation, witness, epitaph — a structure native to the Scottish elegiac tradition from the medieval makars through the eighteenth-century revival of Allan Ramsay, Robert Fergusson, and Robert Burns. Each part has its own acoustic register: the invocation sings, the central narrative speaks, the epitaph is carved. The reader passes from song to voice to stone, and the figure of Stark is delivered through three distances at once.
The poem chooses light Scots rather than heavy dialect. The choice is deliberate. Stark himself was not a Scot in his daily life — he was a Russian admiral whose ancestral name carried a Scottish past three centuries old. To write him in dense vernacular would be to claim a closeness he himself did not claim. Instead, the Scots surfaces at the points where inheritance speaks louder than circumstance: in rhyme, in turns of feeling, in the rare moments where the private inner country presses against the public Russian frame. The bilingualism of the text mirrors the bilingualism of the man.
The opening invocation works in the manner of a traditional ballad incipit. Its movement is geographical and genealogical: from the Firth of Forth to the frozen sea, from the kirkyard to the wave. By the third stanza it has narrowed from the Stark line as a whole to one man, and from his outward office to what he kept in his heart. The closing quatrain — O sing him low, and sing him plain — sets the song-key for everything that follows and gestures at the broader theme: that the sea holds many Scottish sons whose names are lost to record.
The central poem is given to a witness, a midshipman who served under Stark for years. The witness device is older than Burns, reaching back to the Border Ballads, and it solves a problem that besets all officer-elegies: how to praise a private man without ventriloquising him. The midshipman speaks plainly, in the cadence of oral storytelling, and what he gives the reader is not analysis but pattern — the cold rail, the silence, the worn compass-case, the unsent letters. The narrative climax is a single line of speech in a gale: Steady. Haud her, Neil. It is the only direct quotation in the poem, and the only moment when Stark is heard. The named sailor Neil — the one human Stark addresses — grounds the entire abstraction of duty in a particular hand on a particular wheel.
Two images carry the poem: the snow on the epaulettes and the half-lit face at four o'clock. The first is a heraldic device disguised as weather — the North marking the man as if the bluid had finally surfaced through the uniform. The second is the visual heart of the cycle: His face half-lit by signal lamps, half-graved in frost, half-warmed by fire. The threefold half-ness embodies the man's whole condition: lit by service, marked by climate, still bearing a buried inner warmth. The witness sees, but does not interpret. The interpretation is left to silence, in the manner of Robert Fergusson's sharper, more disciplined observation.
The third part — the epitaph — works in a different acoustic altogether. The line lengths shorten, the rhymes harden, the diction loses ornament. He kept his word. He kept his watch. He kept the silence o' the deep. is built on the cadence of carved Scottish gravestones of the eighteenth century: parallel verbs, no qualifying clauses, the past tense closing each statement. The final lines abandon poetry entirely and return to inscription: GEORGY KARLOVICH STARK. A sailor. Asleep. — name, vocation, condition. Nothing else. The Roman stoic ethos that runs beneath the whole cycle here surfaces in its purest form: virtus sibi praemium, virtue is its own reward, said in Scots and on a Russian shore.
Above all, the cycle resists the temptation of historical drama. Stark's life held drama enough: the Russo-Japanese War, the First World War, the Civil War, the evacuation of the White Fleet from Vladivostok, exile in Paris. None of this is named in the poem. The choice is deliberate. The cycle is not a chronicle but a memorial — and a memorial reaches for what a chronicle cannot hold: the silence behind the record, the man behind the rank, the inheritance behind the name. What is told is a single watch on a single night, repeated through twenty years of service, in a body that carried two countries like ballast and answered only to one of them. That, the poem argues, is more truthful than any list of campaigns.
The cycle's final note is humane rather than triumphal. The sea will mind ye, when we will — the version present beneath the silence of the final stone — accepts that even memorial poetry cannot do what the sea does. The poem ends by surrendering its own claim. This is the deepest courtesy a memorial can offer its subject: to acknowledge that the silence it preserves is older and more lasting than any words placed against it.
;
Historical Note
Georgy Karlovich Stark (1878–1950)
Georgy Karlovich Stark (Russian: Георгий Карлович Старк; 1878–1950) was an admiral of the Imperial Russian Navy and, in the closing chapter of the Russian Civil War, commander of the Siberian Flotilla. His surname descends from a Highland Scottish line that entered Russian service in the early eighteenth century and received Russian nobility in 1818. By Stark's generation the family was fully Russian by language, faith, and loyalty, yet the name remained.
Stark graduated from the Naval Cadet Corps in St. Petersburg in 1898. From 1904 he served as torpedo officer aboard the cruiser Aurora, with which he sailed around Africa to the Pacific and fought at the Battle of Tsushima, where he was wounded by a fragment of a Japanese shell. The Aurora refused to strike her colours, broke through, and was interned at Manila for the duration of the war. For his service Stark was awarded the Order of St. Anne, 3rd class, with swords and bow.
From 1912 he served in the Baltic Fleet, commanding destroyers and taking part in major mining operations of the First World War, including the laying of the field off Windau on which several German vessels were lost. His direct superior during this period was Alexander Kolchak, whom Stark respected as a commander while not flinching from his volatility. In one incident in 1916, Stark openly defended a sailor whom Kolchak had publicly berated, expecting his own dismissal; Kolchak instead sought him out two days later to acknowledge the rebuke and thank him for it. Stark wrote afterwards that he would, from that moment, have followed Kolchak anywhere. In 1917 he was promoted to rear-admiral; in April 1918, after the Treaty of Brest-Litovsk, the Bolshevik authorities dismissed him from service.
Stark joined the White movement on the Volga in August 1918, commanding the White river flotilla through the campaigns on the Volga, Kama, and Belaya. In 1919, under Kolchak's Supreme Government, he formed a Naval Rifle Brigade — later a division — for land operations in the Urals, which fought at the Chusovaya line and was destroyed at Yekaterinburg. He retreated with Kappel's army during the Great Siberian Ice March, fell ill with typhus, and was evacuated to Harbin.
In June 1921 Stark was summoned to Vladivostok, where the anti-Bolshevik government of the Russian Far East offered him command of the Siberian Flotilla. He accepted, restored discipline under the pre-revolutionary articles, raised and repaired sunken ships, and within a year had built a serviceable force. In October 1922, with the Red Army approaching, he organised and led the evacuation of the flotilla — some thirty vessels and roughly ten thousand soldiers and civilian refugees — under the St. Andrew's flag. The route ran from Vladivostok to Gensan and Fusan in Korea, to Shanghai, and finally to the Philippines. The cruiser Lieutenant Dydymov was lost with all aboard between Tsushima and Shanghai; the gunboat Ajax foundered in the strait between Shanghai and Taiwan; in conditions of mounting hardship Stark transferred his flag to one of the worst ships in the convoy, choosing to share every privation his refugees endured.
At Fusan a former Baltic comrade, the Soviet officer V. A. Belli, met Stark and offered him a Soviet amnesty in exchange for the return of the flotilla. Stark refused without discussion. At Manila, under American jurisdiction, the flotilla was dispersed and the ships sold; Stark divided the proceeds equally among the refugees and forwarded a full financial accounting to Grand Duke Nikolai Nikolaevich. He declined an offer to serve in the United States Navy.
Stark settled in Paris, where he worked for many years as a taxi driver — a fate shared with many former officers of his generation. Under the German occupation he was repeatedly approached with offers of collaboration, all of which he refused; in 1943 this refusal cost him his work, and his family lived in want, sustained by parcels from old comrades. After the war he led the Foreign Association of Russian Naval Officers until his death on 2 March 1950. He is buried at the Russian cemetery of Sainte-Genevi;ve-des-Bois.
Historical assessments of Stark agree on the substance if not always on the tone. He was a competent rather than brilliant tactician; an organiser and custodian rather than a self-promoter; and in the catastrophic final phase of the White cause in the East he conducted what was, by general consent, the most orderly and humane naval evacuation of the entire Russian Civil War. The figures who survived because of him numbered in the thousands. He himself spoke and wrote about it very little, and left no substantial published memoirs.
It is this combination — the inheritance of a foreign name, the quiet competence under historical disaster, the refusal of self-narration, the consistent refusal to serve any cause but his own country — that makes Stark a fitting subject for elegy rather than chronicle. The present cycle does not reconstruct his career; it attends instead to the inner discipline that his career preserved in silence.
;
Daniil Lazko
Tuapse  ·  14 May 2026


ШОТЛАНДСКИЙ МЕМОРИАЛЬНЫЙ КАНОН
памяти
Георгия Карловича Старка
адмирала русского флота, шотландской крови
;
Даниил Лазько
Туапсе
14 мая 2026 года
;
От автора
Этот цикл — поэтический мемориал, написанный в традиции шотландской элегической поэзии XVIII века: Аллана Рамзея, Роберта Фергюссона и прежде всего Роберта Бёрнса. Он посвящён памяти русского адмирала Георгия Карловича Старка (1878–1950), потомка шотландской семьи, поступившей на русскую службу за два с лишним столетия до его рождения.
Цикл сохранён на английском языке с лёгким включением скотс — диалекта Шотландских равнин. Это сознательное решение: поэтический язык воспроизводит саму двойственность героя — русского по службе, по присяге и по сердцу, и шотландца по имени, по крови и по той памяти, которая не имеет личного опыта, но передаётся через поколения. Перевод на русский язык в данном издании не приводится: подобная стилизация работает только в собственной звуковой стихии. Вместо перевода — литературный комментарий и историческая справка.
Цикл состоит из трёх частей: «Invocation» (зачин-песня), «The Watch» (центральная поэма-свидетельство, рассказанная от лица служившего под Старком мичмана), и «Epitaph» (эпитафия в духе шотландских надгробных надписей XVIII века). Эти три части соответствуют трём акустическим режимам традиции: песня, голос, камень.
;
A SCOTTISH MEMORIAL CANON
for Georgy Karlovich Stark
Admiral of the Russian Fleet, of Scottish bluid
;
I.  INVOCATION
Frae the Firth tae the Frozen Sea
Frae the Firth tae the frozen sea,
Frae the kirkyard tae the wave,
A name was cairried owre the warld
And buried in a foreign grave.

The Starks gaed east, the Starks gaed north,
Wi' compass, sword, and prayer;
And ane amang them keepit watch
Whaur Scotland's wind blew nae mair.

He learnt the Russian o' the deck,
The Russian o' command and chart;
The lave o' it the warld can tell.
The rest he keepit in his hert.

O sing him low, and sing him plain,
The lad that niver gaed hame —
The sea has mony a Scottish son,
And maist o' them wantin' a name.

;
II.  THE WATCH
A Midshipman's Telling
I sailed beneath him, lad and man,
Frae Kronstadt ice tae the Yellow Sea,
And learned, as ilka sailor maun,
Whit silence in a man can be.

The wind cam' in frae Baltic dark,
Owre shores his fathers couldna name,
And fund him at the midnight rail —
A Scottish bluid in Russian frame.

The snaw had settled on his coat,
The lamp aboon him burned its braid;
Twa epaulettes, twa drifts o' white —
The North had marked him, unafraid.

He hauded the rail. He hauded peace.
The riggin' spake; he didna speak.
A hunder years o' salt and loss
Had taught him whaur the strong are weak.

He drank his tea black, took nae sugar.
He wrote some letters. Sent them nane.
He had a worn wee compass-case,
A Bible, and a brither's stane.

His name sat foreign on the tongue
That gied him orders, day by day,
Yet somewhaur, deeper than the braid,
A glen he niver walked lay grey —

A kirk whase bell he niver heard,
A muir that lived but in the bluid,
A country cairried like a stane
Through service, ice, and solitude.

Aince, in a gale that split the spars,
When canvas tore and seamen prayed,
He stepped frae out the chartroom door
Bare-heided, calm, the order made;

He spake nae sermon, raised nae hand,
But laid his palm upon the wheel
As ane wad gentle a frichtit horse,
And said but: Steady. Haud her, Neil.

I mind him best at four o'clock,
The hour the watches turn and tire:
His face half-lit by signal lamps,
Half-graved in frost, half-warmed by fire.

He stood there till the watch was through.
He drank his tea. He went below.
And whit he cairried, nane could see,
And nane was speirin' — sae we never know.

They wrote him doun in dusty books
Wi' rank and date and place o' birth,
And some wad praise and some wad blame,
And few wad weigh his proper worth.

The flags hae faded, names grown thin,
The empires he had served are gane;
The sea that bore his orders aince
Lies cauld and unconcerned wi' fame.

But whiles, when winter winds blaw doun
And mists creep ower the harbor stane,
I see him yet, his collar up,
Still keepin' watch, still standin' lane —

A son o' twa lands, hame in neither,
Bound by duty, bare o' fame,
Wha bore his bluid like ballast deep
And answered tae his Russian name.

;
III.  EPITAPH
The Stane at the Harbor's Mouth
Here lies nae conqueror, nor king,
Nor ane the warld lang kept in mind;
A sailor, born o' Scottish kin,
Wha gied his life tae watch and wind.

Twa lands he bore, and bore them weel;
Twa tongues, and answered tae but ane.
He askit naething for himsel'
But cauld horizons, and his stane.

He kept his word. He kept his watch.
He kept the silence o' the deep.

GEORGY KARLOVICH STARK.
A sailor.  Asleep.
;
Литературный комментарий
О цикле
«A Scottish Memorial Canon for Georgy Karlovich Stark» построен как триптих — зачин, свидетельство, эпитафия. Эта структура коренится в шотландской элегической традиции: от средневековых макаров через Рамзея, Фергюссона и Бёрнса. Каждая часть звучит в собственном регистре: зачин поёт, центральная поэма говорит, эпитафия — высечена. Читатель проходит путь от песни к голосу и от голоса к камню, и фигура Старка предстаёт сразу с трёх дистанций.
Цикл выбирает лёгкий, не густой скотс. Это принципиально. Сам Старк не был шотландцем в повседневной жизни — он был русским адмиралом, чья фамилия несла шотландское прошлое, отстоящее от него на три столетия. Писать его густым диалектом значило бы приписать ему ту близость к Шотландии, которой он сам не заявлял. Поэтому скотс появляется только там, где наследственная память говорит громче обстоятельств: в рифмах, в эмоциональных поворотах, в редких моментах, где внутренняя родина просвечивает сквозь русский служебный фасад. Двуязычие текста зеркалит двуязычие самого героя.
Зачин («Invocation») работает в манере традиционного балладного запева. Его движение — географическое и родовое: от залива Форт к замёрзшему морю, от шотландского погоста к волне. К третьей строфе он сужается от всего рода Старков к одному человеку, и от внешней службы — к тому, что человек хранил в сердце. Заключительное четверостишие — O sing him low, and sing him plain — задаёт песенный ключ всему циклу и обозначает широкую тему: море хранит много шотландских сыновей, и большинство из них — без имени.
Центральная поэма отдана свидетелю — мичману, годами служившему под Старком. Этот приём старше Бёрнса, он восходит к балладам Шотландского пограничья и решает важную задачу всякой офицерской элегии: как изобразить замкнутого человека, не выдавая его внутреннюю речь за его собственную. Мичман говорит просто, в каденции устного рассказа, и даёт читателю не анализ, а узор: холодный поручень, молчание, потёртый компасный футляр, неотправленные письма. Кульминация повествования — единственная прямая реплика Старка в шторм: Steady. Haud her, Neil. Это единственная цитата в поэме и единственный момент, когда Старк звучит. Названный матрос Нил — единственный человек, к которому Старк обращается, — заземляет всю абстракцию долга в конкретной руке на конкретном штурвале.
Через всю поэму проходят два образа. Первый — снег на эполетах: это геральдический знак, замаскированный под погоду, словно северная кровь наконец проступила сквозь мундир. Второй — лицо в четыре часа утра: His face half-lit by signal lamps, half-graved in frost, half-warmed by fire. Тройная «половинность» — половинно освещён службой, половинно отмечен климатом, и всё же сохраняет внутреннее тепло — воплощает весь его жребий. Свидетель видит, но не комментирует. Комментарий оставлен молчанию — в духе более холодной и наблюдательной поэтики Роберта Фергюссона.
Третья часть — эпитафия — работает уже в иной акустике. Стих укорачивается, рифмы становятся жёстче, диктовка теряет украшения. He kept his word. He kept his watch. He kept the silence o' the deep. — строится на каденции шотландских надгробных надписей XVIII века: параллельные глаголы, отсутствие придаточных, прошедшее время как закрытие каждой строки. Финал отказывается даже от стиха и возвращается к инскрипции: GEORGY KARLOVICH STARK. A sailor. Asleep. — имя, профессия, состояние. Ничего больше. Римский стоический этос, идущий сквозь весь цикл, здесь выходит на поверхность в чистейшем виде: virtus sibi praemium — добродетель есть награда сама себе, — сказанное на скотс и на русском берегу.
Главное, что цикл сознательно отказывается от исторической драмы. Жизнь Старка вместила достаточно событий: Русско-японская война, Первая мировая, Гражданская, эвакуация Сибирской флотилии из Владивостока в октябре 1922 года, парижская эмиграция. Ничего из этого в поэме не названо. Это сознательный выбор. Цикл — не хроника, а памятник; а памятник тянется к тому, чего хроника удержать не может: к молчанию за документом, к человеку за чином, к наследственной памяти за именем. Рассказана одна ночная вахта, повторённая через двадцать лет службы, в теле, что несло две страны как балласт — и отвечало только одной из них. Это, утверждает поэма, правдивее любого послужного списка.
Заключительная нота цикла — не триумфальная, а человеческая. The sea will mind ye, when we will — вариант, присутствующий под молчанием последнего камня, — принимает, что даже мемориальная поэзия не делает того, что делает море. Поэма заканчивается отказом от собственных притязаний. Это глубочайшая учтивость, какую мемориал способен оказать своему герою: признать, что молчание, которое он сохраняет, старше и долговечнее любых слов, поставленных против него.
;
Историческая справка
Георгий Карлович Старк (1878–1950)
Георгий Карлович Старк (1878–1950) — русский адмирал, последний командующий Сибирской флотилией Белого движения и руководитель её эвакуации из Владивостока в октябре 1922 года. Старки — древний шотландский хайлендский род, перешедший на русскую службу в начале XVIII века и получивший российское дворянство в 1818 году. К поколению Г. К. Старка семья была уже полностью русской по языку, вере и присяге, но фамилия сохранилась.
В 1898 году Старк окончил Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге. С 1904 года служил минным офицером на крейсере «Аврора», на котором совершил переход вокруг Африки на Тихий океан и участвовал в Цусимском сражении, где был ранен осколком японского снаряда. «Аврора» не спустила Андреевский флаг, прорвалась и была интернирована в Маниле до окончания войны. За боевые отличия Старк был награждён орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом.
С 1912 года служил на Балтике, командовал миноносцами, участвовал в крупных минных операциях Первой мировой войны — в том числе в постановке Виндавского заграждения, на котором погибли несколько немецких кораблей. Его непосредственным начальником в эти годы был Александр Колчак, которого Старк ценил как флотоводца, не закрывая глаз на его вспыльчивость. В 1916 году Старк открыто заступился за матроса, на которого Колчак сорвался при подчинённых, и ожидал собственного увольнения; два дня спустя Колчак сам разыскал его, признал свою неправоту и поблагодарил за принципиальность. После этого, как Старк писал впоследствии, он пошёл бы за Колчаком куда угодно. В 1917 году он был произведён в контр-адмиралы; в апреле 1918-го, после Брест-Литовского мира, большевистские власти уволили его со службы.
В августе 1918 года Старк вступил в Белое движение на Волге и принял командование белой речной флотилией; провёл с ней кампании на Волге, Каме и Белой, прикрывал эвакуацию Ижевско-Воткинского восстания. В 1919 году, при правительстве адмирала Колчака, он сформировал бригаду — затем дивизию — Морских стрелков для действий на суше; дивизия вела упорные бои на рубеже реки Чусовой и была разбита под Екатеринбургом. Старк отступал вместе с армией Каппеля в Великий Сибирский Ледяной поход, заболел сыпным тифом и был эвакуирован в Харбин.
В июне 1921 года Старк был вызван во Владивосток, где антибольшевистское правительство Дальнего Востока предложило ему командование Сибирской флотилией. Он принял предложение, восстановил дисциплину по дореволюционным уставам, поднял со дна и отремонтировал затопленные корабли, и менее чем за год создал боеспособное соединение. В октябре 1922 года, при приближении Красной армии, он организовал и возглавил эвакуацию флотилии — около тридцати судов и приблизительно десяти тысяч военных и гражданских беженцев — под Андреевским флагом. Маршрут пролегал из Владивостока в Гензан и Фузан (Корея), затем в Шанхай, и наконец на Филиппины. Между Цусимой и Шанхаем погиб со всем экипажем и пассажирами посыльный корабль «Лейтенант Дыдымов»; в проливе между Шанхаем и Тайванем разбился «Аякс»; в условиях нарастающих лишений Старк перенёс свой флаг на один из худших кораблей конвоя, разделив с беженцами все тяготы перехода.
В Фузане его прежний сослуживец по Балтике, советский морской офицер В. А. Белли, предложил Старку советскую амнистию в обмен на возвращение флотилии. Старк отказался без обсуждения. В Маниле, под американской юрисдикцией, флотилия была расформирована, корабли проданы; вырученные средства Старк разделил поровну между беженцами, а полный финансовый отчёт направил великому князю Николаю Николаевичу. От предложения служить в военно-морском флоте США он отказался.
Старк поселился в Париже, где долгие годы работал водителем такси — судьба, разделённая со многими офицерами его поколения. В годы немецкой оккупации к нему неоднократно обращались с предложениями о сотрудничестве; все он отверг. В 1943 году этот отказ стоил ему работы, и семья жила в крайней нужде, поддерживаемая посылками от прежних сослуживцев. После войны он возглавил Всезарубежное общество русских морских офицеров и руководил им до своей кончины 2 марта 1950 года. Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
Историки сходятся в существе оценки, если не всегда в её тональности. Тактик он был скорее крепкий, чем блестящий; организатор и хранитель, а не публичная фигура; и в катастрофической финальной фазе Белого дела на Востоке провёл — по общему признанию — самую упорядоченную и человечную морскую эвакуацию всей Гражданской войны. Тех, кто выжил благодаря ему, было несколько тысяч. Сам он говорил и писал об этом очень мало; развёрнутых опубликованных мемуаров не оставил.
Именно это соединение — наследие чужого имени, тихая компетентность под историческим обвалом, отказ от самоповествования, последовательный отказ служить кому бы то ни было, кроме собственного отечества, — делает Старка героем, подходящим не для хроники, а для элегии. Настоящий цикл не восстанавливает его карьеру; он обращён к той внутренней дисциплине, которую эта карьера сохранила в молчании.
;
Даниил Лазько
Туапсе  ·  14 мая 2026 года