Завеса Нормальности

В те дни, когда век восемнадцатый близился к середине своей горделивой поступи, а города Европы ещё хранили величие барокко и рококо, в одном из старинных университетских городов, что раскинулся на берегах туманной реки, жил молодой человек по имени Эрастен Виардо.


Был он студентом магистратуры юридического направления — с пылким умом и жаждой познания, но без гроша в кармане. Судьба оказалась жестока: за неуплату обучения его отчислили из университета, и пришлось ему искать иные пути к существованию. Так Эрастен стал журналистом в небольшой газете «Городской вестник», где печатали хроники происшествий, объявления и пересуды о светских раутах.


Он бродил по улицам, впитывая атмосферу эпохи: кареты, запряжённые породистыми жеребцами, шелест шёлковых платьев, звон шпаг у гвардейцев, дым из труб мануфактур и аромат свежевыпеченного хлеба. Всё казалось столь привычным, столь упорядоченным — будто мир был создан лишь вчера и будет стоять вечно.


Но однажды случилось нечто, нарушившее эту иллюзию.


Эрастен получил задание написать очерк о пожаре в старом доме на окраине города. Дом принадлежал некоему доктору Элиасу Морвейну, человеку учёному, но странному — говорили, он изучал не только медицину, но и иные, более тёмные науки.

Прибыв на место, Эрастен увидел лишь обугленные стены и пепел. Но в воздухе витало нечто странное — запах не просто гари, а чего;то древнего, затхлого, будто открыли склеп, погребённый под веками. Он подошёл ближе и заметил на уцелевшей стене символ — круг с пересекающимися линиями, складывающимися в узор, от которого у Эрастена заныла голова, а в ушах зазвучал отдалённый гул, словно далёкий колокол звонил в иной реальности.


— Что это за знак? — спросил он у пожарного десятника.


Тот перекрестился и ответил хрипло:


— Не ведаю, сударь. Да только люди шепчут, будто доктор Морвейн водил дружбу с теми, кто знает больше, чем положено смертному. И будто бы он искал… как бы это сказать… трещины в мире.


Эрастен записал слова десятника, но не придал им особого значения — до поры.


В следующие дни странности множились.


Однажды ночью он проснулся от ощущения, что за ним наблюдают. Встав у окна, он увидел, как тени от деревьев на мостовой сложились в тот же самый символ, что и на стене сгоревшего дома. Они пульсировали, будто дышали, а затем медленно растаяли, оставив после себя лишь холод вдоль позвоночника.


На следующий день в библиотеке он случайно наткнулся на старинную книгу в кожаном переплёте — «Трактат о Циклах и Единстве». Страницы были испещрены рунами и диаграммами, а одна запись, обведённая красным, гласила:


«Когда Завеса истончится, пробудятся Древние. И будет то не конец, но переход — либо к обновлению, либо к распаду».


Эрастен закрыл книгу, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.


Вскоре он узнал, что доктор Морвейн не погиб в пожаре — его видели в городе, но выглядел он… иначе. Глаза его стали пустыми, как бездна, а речь — отрывистой, будто он говорил не своими словами.


Решив докопаться до истины, Эрастен начал расспрашивать знакомых и вскоре вышел на след тайного общества. Ему шепнули, что в старой башне за городом собираются люди, изучающие границы реальности.


И вот однажды ночью, скрываясь в тени деревьев, он увидел их.


Двое пожилых мужчин стояли у входа в башню. Один — высокий, с седыми волосами, падающими на плечи, и взглядом, полным древней мудрости. Другой — сгорбленный, с тёмным перстнем на пальце, в глазах которого читалась усталость веков.


Первый говорил:


— Любой конец — лишь новое начало. Мир не рушится, он перерождается. Мы должны направлять этот процесс, а не ускорять его.


Второй ответил с горькой усмешкой:


— Напрасные слова, Альдрик. Единство — не гармония, а тюрьма. Пусть мир распадётся — может, тогда мы наконец обретём свободу.


Эрастен замер, боясь выдать себя. Эти двое — Альдрик и Морвин — были явно не простыми людьми. В их голосах звучала сила, а воздух вокруг них дрожал, будто реальность здесь была тоньше.


Он отступил, стараясь не шуметь, и поспешил прочь. Но слова, услышанные им, не выходили из головы.


Вернувшись домой, он сел за стол и начал писать статью. Но что;то подсказывало ему: если он опубликует правду, то станет частью чего;то гораздо большего — и гораздо более опасного.


За окном луна окрасилась в багровый цвет, а тени на стенах снова начали складываться в странные узоры.


Завеса начинала рваться.