Культ

В стране, где ландшафт вычитает себя из зренья,
где воздух — лишь повод для кашля и повторенья
забытых имен, зажатых в дверном проеме,
остается одно: возделывать сад в объеме
одной ладони. А именно — твердый глянец
картона, чей алый цвет, как седой румянец
на щеках Империи, празднует свой закат.
Вскрывать эту пачку — как брать штурмом чужой фасад.

Здесь, в белой шеренге, лишенной примет и званья,
таится возможность иного, сухого дыханья.
Двадцать столбиков мела, набитых травой забвенья,
обещают не вечность, но краткий миг удивленья
перед лицом пустоты. И, щелкнув сухим «зиппо»,
ты извлекаешь не звук, но подобие хрипа,
превращенного в серую, медленную вертикаль,
которая единственная здесь не жаждет земных похвал.

Мальборо Красные. Этот кириллический привкус
смешанный с латынью. Своеобразный фикус
в заброшенном зале ожидания. Тяга сильней, чем жажда.
Человек есть то, что он выдыхает дважды:
сначала — слово, потом — этот сизый морок,
который делает каждый предмет, что дорог,
чуть более зыбким, а значит — почти бессмертным.
Дым вьется над миром, как флаг над полком дезертирным.

Это не яд, но форма согласья с пространством,
с его неизбежным, вкрадчивым постоянством.
Когда между пальцев дрожит золотистый фильтр,
ты сам — лишь дефис, пунктир, неприметный фитиль в
бескрайнем театре теней. И, вдыхая горечь,
ты чувствуешь, как отступает любая горесть,
ибо в облаке этом, заполнившем твой альвеолярный склад,
времени больше, чем в тиканье всех циферблатов подряд.

Культ — это жест. Подношение огня к губам.
Это дань божествам, чей адрес — всегда «не там».
И пока этот алый козырек на столе маячит,
смерть, засмотревшись на сизый дымок, заплачет —
не от жалости, нет, но от едкого свойства смеси,
что удерживает нас в этой странной, хрупкой взвеси
между «еще не поздно» и «уже никогда».
Так горит сигарета. Так в небе горит звезда.