Смычок и кисть

Был некто.
Бледный сын забвенья,
Чей взор носил печаль могил.
Он жил без веры, без стремленья,
Он мёртвым прежде смерти был.

Был человек, не стар, но миром стёртый,
Как лист осенний, брошенный в золу.
Он жил, как тень, в безмолвии упёртом,
И кисть держал, как кающийся – мглу.

Его холсты дышали только прахом,
В них не было ни неба, ни огня.
Сквозь мёртвый свет, наполненный лишь страхом,
Плескалась ночь, его пленя.

Он разуверился, и жизнь ему казалась пыткой,
Ошибкой, недописанной строкой.
Душа его давно от тела оторвалась
И шла за ним, не ведая покой.

Но как-то раз, в один промозглый день дождливый,
Когда ветра стучали о гранит,
Он услыхал, средь улицы тоскливой,
Скрипичный глас, звучащий так, как будто бы весь мир дрожит.

Не звук, а зов, не музыка – виденье.
Как будто ангел тихо плакал в темноте.
И он пошёл, как вслед за самым важным откровеньем,
И замер пред прекрасной девой в нищете.

Она была юна и светлоока,
Что сам рассвет смутился бы пред ней.
В её красе не виделось подвоха,
Во взгляде её не было теней.

Она играла так, что даже ветер слушал,
Так, что в тиши рождались голоса.
И каждый звук художнику вскрывал пустую душу,
Как буря вскрыть умеет небеса.

С тех пор она вошла в его молчанье,
Он оды излагал её чертам.
И начал вновь писать, но ныне в каждом стане
Её великолепный лик являлся по его холстам.

Она была и музой, и молитвой,
И его тихим смыслом прожитого дня.
Её смычок в страшнейшей битве
Рассек тоску, что мучила его.
Разрушена броня.

Он говорил: "Ты – жизнь, что мне вернулась.
Ты – краска там, где прежде был лишь тлен".
Она в ответ лишь кротко улыбнулась:
"А ты мне – дом средь бурь и перемен".

Но есть закон, что выше нашей воли,
И даже самый яркий свет подвержен тьме порой.
Недуг вошёл без шума и без боли,
Пришёл и к увядающей душе покой.

Бледнела дева, скрипка замолкала.
Рука её слабела, звук терял полёт.
Она сама как музыка стихала,
Уже одной разлукою живёт.

Он был при ней, читал ей ночью сказки,
Шептал, что смерть – лишь выдумка больных.
Но видел сам: тускнеют её вены, глазки,
Сильнейший холод тянется до них.

В последний вечер, тихий, предзакатный,
Она взяла смычок дрожащею рукой
И извлекла мотив столь нежеланный,
Прощальный, невозможный смертный вой.

Потом сказала: "Если я исчезну,
Пиши меня, пока не задрожит рука.
Я не умру, пока живу в том месте,
Где помнишь ты, меня любя"

И умерла.

И в этот миг художник,
Как будто сам безмолвно отошёл.
Он жил потом, но только как заложник
Той тишины, куда её провёл.

Он запер дом, писал её портреты.
Сто, двести, тысячу, из года в год.
В них были скрипки, зимние рассветы,
И взгляд, что за собою умереть зовёт.

Он деву милую писал всё,
Во мгле, при свете, средь снегов,
И с каждым разом её вид страшней являлся,
Как если бы возник из вещих снов.

То не лицо, а лик загробный,
То не глаза, а бездны лёд…
И голос в голове, судьбе подобный:
"Она тебя к себе зовёт".

Шептали люди: "Парень обезумел".
Но он твердил: "Она ещё со мной".
Ведь ночью его часто кто-то будит,
Звуком смычка за запертой стеной.

Седой, иссохший, в час ненастья,
Он молвил: "Ныне я иду".
И кисть не удержало тонкое запястье,
Умолкло сердце на ходу.

Нашли его к рассвету стылым,
У недописанной доски.
И скрипка рядом, звуком хилым,
Ещё дрожала от тоски.

А на холсте, среди тумана,
Два тёмных путника вдали
Шли к арке чёрного кургана,
За край отвергнутой земли.

С тех пор молва меж стариков витает:
Когда в дожди под утро город тих,
На чердаке забытом оживает смычок и кисть
В согласиях своих.

И старцы эти шепчут у камина:
Кто душу мёртвым отдаёт,
Тот не найдёт вовек помина
И вслед за призраком пойдёт.