Красные листья Гомбори

Прошло  ровно  два года  с момента первой публикации:
Мне доставляет большое удовольствие  представить ещё одну подборку стихов замечательного поэта Михаила  Синельникова!

МИХАИЛ  СИНЕЛЬНИКОВ

Моя публикация в журнале "Русский клуб", выходящем в Тбилиси. Стихи по выбору редакции взяты из всецело посвященной Грузии моей книги "Красные листья Гомбори" (Санкт-Петербург, "Алетейя", 2024).
М.С.

КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ ГОМБОРИ

Из новых стихов

 Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
В 1971 году я впервые приехал в Тбилиси. Впечатления были потрясающие. Я бы сказал, что застал вечер Тбилиси. Но это была еще не глухая ночь. Я видел там удивительных людей, удивительных писателей. Я застал закат. Но роскошный.
Те, кого я любил, уже превратились в мемориальные доски на стенах своих домов.
Я вот могу выйти на трап самолета и воскликнуть: «Где Ираклий? Где Анна Каландадзе? Где Григол?». Нет того уровня людей – ни там, ни тут.
А тогдашняя жизнь была чудом. Потому что Пастернак был близким другом Тициана Табидзе и Колау Надирадзе. Борис Леонидович мог после того, как его разгромила центральная власть, приехать в Тбилиси и жить у Колау. Потому что Тихонов был настоящим братом Леонидзе. Это были настоящие братские отношения. Они не сводились к переводам. Это были отношения поэта и поэта.
Это была та Грузия, которую я полюбил навсегда.
Вскоре в петербургском издательства «Алетейя» выйдет моя обширная книга «Красные листья Гомбори», всецело посвященная Грузии. Войдут в эту книгу мои довольно многочисленные стихи, вдохновленные грузинским колоритом, избранные переводы (образовавшие подобие собственной антологии – более сорока авторов разных веков), несколько статей, мемуарных очерков, новелл и повесть о приключениях в Хевсуретии.

 ГАЛАКТИОН
А ведь настолько невзлюбил собратьев,
Уж так их презирал, что напоказ,
Давно брезгливость прежнюю утратив,
 Мог выпивать с расстрельщиком не раз.
Потом с усмешкой слышал разговоры.
Грустил об Ольге и не прятал слёз.
В ломбард однажды после пьяной ссоры
Пиджак с высоким орденом отнёс.
Всё снился голос предрассветно-ломкий,
И в двери стук, и револьверный ствол.
Он всё собрал и, завязав тесёмки,
Две пухлых папки положил на стол.
В одной – «Стихи», в другой – «Стихи для этих»;
По толщине одна другой равна.
И знал, что будет жить в тысячелетьях,
В них вывалился, прыгнул из окна.

ИРАКЛИЙ
В мой сон через метель утрат
И декорации спектаклей
Пришёл поэт-лауреат,
Герой труда и друг Ираклий.
Ну, да, при нём я не тужил
В безумстве жизни, шедшей кругом,
И переводчиком служил,
И был советчиком и другом.
Он едок был и так угрюм,
Но широка была натура,
Любил я этот хищный ум,
Меня угадывавший хмуро.
Вот входит через много лет,
Такой суровый и бывалый.
Ещё с лица не стёрся след
Времён террора и опалы.
И вспыхнули в душе моей
Года его карьеры ранней –
И разрушение церквей
И неуклонность покаяний…
И в сердце – юный непокой,
Как будто жизнь ещё в начале,
И долгий разговор такой
С тем, кто на звездной Ортачале.

* * *
Привык я пить вино,
Внимая их рассказам.
От бывшего давно
Ум заходил за разум.
Бурлили в той дали
Пиры всё изобильней,
А судьбы протекли,
Как виноград в давильне.
За семинарский бред
И матери побои
Им всем держать ответ
Пришлось перед тобою.
И уточнялся счёт,
Как схимника минея,
А время всё течёт
И всё поёт, пьянея.

Всё заплатил сполна
Тот город под горою,
И полная луна
Стояла над Курою.

* * *
Изнурённый ненужной интригой
Уходил я в иные круги,
Где кричали попутчики: «Прыгай!»
И велел провожатый: «Беги!»
Я, изведав отвагу и негу,
Над провалом бежал по бревну,
И, скатившись по вечному снегу,
Прожил жизнь за минуту одну.
Пусть в долины пришлось возвратиться,
Но уже до скончания дней
Этих горцев гранитные лица
Над дорогой склонились моей.
И ничто эти страсти и страхи
Перед ведьмой, во мраке ночном
Освещенной коптилкою пряхи
И с проклятием рвущейся в дом.
* * *
И Маяковский, бормотавший что-то,
Когда его зарезав без ножа,
В любви соединялись два сексота
И хаяли, на привязи держа.
Кляли его, и становился тише,
Пока совсем в стенаниях ни стих
Теперь пригодный только для афиши
Тонический имеретинский стих.
Он жалок был, но в недрах сокровенных
Его души, во мгле его тоски
Вращались очертания вселенных,
Пылающих миров материки.

ТИФЛИССКОЕ
                Д. Кондахсазовой
И там корзины с виноградом
Кинто в руках носили на дом,
Взвалив на плечи бурдюки…
Сион и кирха были рядом.
Затем, от них недалеки,
Армянский храм и синагога,
Мечеть суннитов… Выбирай!
Различные жилища Бога,
А здесь земной тифлисский рай.
Жаль, Сталин невзлюбил шиитов,
Он их узорную мечеть
Из бирюзы и лазуритов
С лица земли велел стереть.
Потом сатрап, опившись чачей,
Разрушил славный мост Ишачий.
А ведь когда-то – не совру! –
Там Лермонтов, с ревнивым князем
Борясь, его швырял то наземь,
То прямо в буйную Куру.
Застал в прощальном запустенье
Я этот город, но зато
В мой сон еще врывались тени
Вдогонку мчавшихся кинто.

СТАРО-ГРУЗИНСКОЕ
И две грузинские красавицы –
Одна брала подругу под руку –
Прогуливались, где понравится,
И снились старику и отроку.
При Николае и при Берии
Тянулись шествия державные,
Но оттеняли гнёт империи
Прогулки эти своенравные.
И, отлетая в холод Севера,
Смущая сон Великороссии,
Звучали шелестенье веера
И пения многоголосие.

* * *
Улицы эти – подъёмы и спуски,
В тучах луна,
В этих дворах разговор не по-русски,
Запах вина.
Хоры, танцоры, горластые дети,
В дымке холмы.
Припоминанье о пламенном лете
В буднях зимы.
Бедность и бред старика-живописца,
Прелесть швеи,
Праведник, с властью решивший погрызться,
Ветра струи.
Скука сатрапа, блаженство гуляки,
Споры, пиры
И ожиданье подруги во мраке
После игры.
Гул декламации в недрах подвала,
Эти года
Жизни в легенде… Как это пропало?
Скрылось куда?

ГОМБОРИ
В странах кунжута и риса
Всё-таки не позабудь
Осень в краю Диониса,
Красный в Кахетию путь.
К сёлам, что радостным винам
Дарят свои имена
И, проходя по долинам,
Воздух поит допьяна.
Путь оборвётся, и вскоре,
Но посылаются вслед
Красные листья Гомбори
Из убегающих лет.