Затяжки - а то Подтяжки - к Старому Кино 3

«В Затяжку. К СК 3»

Скучновато?! – Ну, да. А что поделаешь... C'est la vie.
И, наконец – в «художественное». С тем, чего не было во время самого шпацыра (прогулки).
Понятно, что можно было бы чуть приврать и добавить, что кадры-бантики мелькали перед моими глазами уже тогда. Однако, скорее всего, всё было чуть иначе.
Помянутый выше (во второй Затяжке) «Белый Бим» заходил параллельно со «Старым Кино», но, конкретно, не к нему. А на киношность, уже при развитии темы с самим моционом, меня подвиг, вероятно, «Мастер и Маргарита». Тот. От Владимира Бортко (2005). Не раз нами пересмотренный и зачем-то снова ко мне пожаловавший. После той, уже позавчерашней,  прогулки.
С какого места началось вторжение Кино в мой текст?!
Номинально (буквально?) с «семи козлят» из фильма-мюзикла «Мама» (1976). Советско-румынско-французский. Не уверен, что все (даже из моего поколения) его помнят. Притом что сам фильм получился весьма качественным, при всей его почти детскости, и что козлят в нём было не семь, а пять. Зато – яркие костюмы, танцы, песни, выкрутасы. К чему он зашёл мне?!
Так... С Волком!
Ниии... Началось (у меня) не с него, а с Караченцова.
Просто две строчки (а первая из них, с тем растаращенным псом, твёрдо-назойливо) зудели по живому. С самого шпацыра. Ну, и к «таращится» требовалась достойная рифма. Достойная!
И вот уже здесь, под приподнятого «Мастера», запульсировало прозвище Николая.
Таращится, корячится... Глаголы я, обыкновенно, не рифмую, да и... Но фамилия (где а после р, да и после к, как бы и к месту) зазвучала. А поскольку Воланд явно намекал мне на присутствие здесь моего Двойника-Темника (Волка), возникла потребность найти что-то волчье в фильмографии «старшего сына». И ведь что-то мерещилось, но никак само не приходило.
Старший сын... Я – о фильме (1975), где вместе с Н. К. играл и Михаил Боярский. Проходимца Сильву. А ведь Боярский – типичный волчара (физиономически). Как и Владимир Басов в «Красной шапочке». А... И тут запрыгали-замельтешили эти «козлята».
Можно было бы обойтись и без них. Как и без «Мамы» как таковой... Но, поскольку Коза, худо-бедно, заходила под год-другой назад, а (и это потянуло одеяло уже всерьёз) на роль того румынского Волка завлекали и Николая Петровича, да Михаил Сергеевич приглянулся больше... Постольку судьба и этих двух строк (Семь козлят, где Волком не Караченцов,/ а Боярский. Гурченко… – Коза) была решена. Пусть они и кажутся ни к селу, ни к городу, да и звучат не по первому ряду.
Между прочим, приходит в голову и такой вариант этого катрена.

На меня дворовый пёс таращится.
Чай, встречались?! Год-другой назад.
Семь козлят, где Волком не Караченцов,
и Боярский Гурченко не Рад.

К чему?!
А как звали ту заботливую Маму (Козу)?! – Маша... Ну, это в русской версии. А для румын?! – Рада!
И тогда Серый (Тити Суру) ей Маше-Раде – вдвойне не Рад. Ну, в смысле, что не пара (Волк Козе не товарищ), да и проучила она его... Зато – перевоспитала!
Караченцов... Караченцов требовал за отнятого Волка сатисфакции. Как кому, а по мне, его Резанов (кстати, тоже Николай Петрович) из ««Юноны» и «Авось»» (будь то рок-опера или телеспектакль), стал пиком творческой карьеры актёра. Особенно – музыкальной.
Между (опять) прочим, английская версия «Мамы» называлась Rock'n'Roll Wolf, и акцент в ней (с изменением монтажа) был сделан на танцевальных номерах.
В общем, и в Маме, и в Юноне как-то не обошлось без Рока. А у герменевтов и это – в зачёт.
В рабочем варианте вторая часть (начинающаяся с дворового пса) складывалась в два катрена.

На меня дворовый пёс таращится.
Чай, встречались?! Год-другой назад.
Семь козлят, где Волком не Караченцов,
а Боярский. Гурченко… – Коза!
Ну, а мне – в Авось-небось Резановым,
иноверцев прежних не крушить.
Дух Совка не вспенивая заново,
просто огибаю миражи.

Смыслы?! – Легко!
Достаточно поднять реальную, а не художественную (романтизированную) историю той Восточной Вылазки Николая Петровича. Мы – уже не о Караченцове, а о российском дипломате-авантюристе (1764-1807).
Тот поход (экспедиция), где и случилось знакомство Резанова с Кончитой (дочерью коменданта Сан-Франциско), был для российского пирата уже последним. Предшествовала ему знаменитая (и в чём-то скандальная) кругосветка с Крузенштерном («Надежда» и «Нева»).
Вообще-то, главной задачей Н. П. в его последнем было снабжение провиантом русской колонии в Ново-Архангельске (Аляска), буквально вымиравшей от голода. После 1867-го это место стало называться Ситкой.
Продали, значит... Я – уже об Александре Втором. Не потянули (нахватав по жадности).
Но русский-то сапог – ступал! Гммм... Получается, что по версии нынешних патриотов – Наше! Не случайно ещё дружбан Проханова, архитектор-футуролог Пчельников (который – Константин Павлович (1921-2001), а не Игорь Владимирович, (1931-2021)) что-то там прикидывал (насчёт возврата).
У меня к тому и стишок (под Запобедную Специальную) складывался...

«ZаVтра»

Я с трудом понимаю «пророка» Проханова.
Окунаясь, порой, в его лаву и патоку.
Он пространства сшивает заплатками заново.
Zапевалой Vойны. В житие атыбатово.
Раскрывается Чаша в мозгу архитектора.
Просвещает товарища сталинец Пчельников.
И терзает Ахилл сокрушённого Гектора.
Человек-агрегат принимает крещение.
Пролетают пичужки над речкою Битцею.
От реактора Тайны вбирают агрессию.
И становятся твари не просто убийцами,
И манкуют окрест маячки-мракобесия.
Президенты-расстриги читают предания.
Предрекают по ним очертания новые.
В Лиссабоне – форпост. В околотке – Британия.
А над миром, в размах – пустельга двухголовая.
(18.05.2022)

А Резанов, тогда, всё японцев рассчитывал раскрутить-заарканить. В торговый союз. Где по-хорошему, а где и в наглую. Японцы же (те) предпочитали пребывать в изоляционизме и были ни в какую.
Дальше – не то, чтобы юридическая справка, но…

[Завязка интриги приходится на весну 1805 года, когда Николай Резанов прибыл в Охотск, полный намерений «отомстить» Японии за провал своей дипломатической миссии.
«… Выстроив суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае (Хоккайдо) селение их, вытеснить их с Сахалина и разнести по берегам страх, дабы отняв между тем рыбные промыслы, и лиша 200 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, к которому они обязаны будут», – писал Резанов императору Александру I.
План включал нападение на японские фактории на юге Сахалина. Следовало уничтожать японские суда, постройки и всё добро, что не удастся погрузить и вывезти. Трудоспособных японцев пленить, прочим разрешить выехать в Мацумаэ (Хоккайдо) с напутствием никогда Сахалин как российское владение не посещать иначе как с торговыми целями. С пленными надлежало обращаться хорошо, а через год отвезти всех обратно в Японию и выпустить на волю. По логике Резанова, японские власти должны были растаять от такого русского дружелюбия и открыться для торговли. Впрочем, камергер осознавал риски своего замысла. Имя «Авось» он впоследствии присвоил одному из кораблей как раз в знак неясности перспектив затеянного предприятия.
Центральными фигурами этой истории станут 30-летний лейтенант Николай Хвостов и его закадычный друг мичман Гаврила Давыдов 21 года. Случайная встреча с ними в Охотске перевесила в глазах Резанова риск, связанный с карательной экспедицией на Сахалин.]

Сам я свидетелем тех «подвигов» не был. А фрагмент выше – из опуса Д. Бандуры ««Юнона» и «Авось». Подлинная история русских пиратов». Сокращённая версия – в ресурсе baikalvisa.ru/irkutsk. Более полная предлагалась в журнале «Домовой» (1997).
Чую, как кто-то встанет на дыбы:
– Бандура! Ещё Бандеры нам (на такое) не хватало. Да мы (русские) – никогда! Не нападали, не пиратствовали. Как  разные там дрейки и васьки де хамы. Мы – всегда только по-доброму. И с чукчами, и с коряками. И бомбу на японцев не кидали. Но… Если надо, повторим. Хоть по Киеву, хоть…
А в той (резановской) миссии-истории больше похулиганили его приятели. Сам Николай Петрович, действительно, очмурил юную Кончиту (15-ти летнюю Марию де ла Консельон Марселло Аргуэльо), повесив на её уши изрядно всякой лапши (о своём статусе и перспективах). Обворожил папашу своей избранницы, коменданта форта Сан-Франциско Хосе Дарио Аргуэльо и губернатора Верхней Калифорнии Хосе Арильягу.
Лайтово и шикарно затарившись, он отправился в Ново-Архангельск, выручать (от голодухи) соотечественников.
А уже возвращение в Россию окончилось для него трагически.

[В сентябре 1806 года Резанов добрался до Охотска. Начиналась осенняя распутица, и ехать дальше было нельзя. Но он отправился по «многотрудному пути верховою ездою». Перебираясь через реки, из-за тонкого льда несколько раз падал в воду. Несколько ночей пришлось провести прямо на снегу. В итоге простудился и пролежал в горячке и беспамятстве 12 дней. Как только очнулся, снова пустился в путь.
По дороге потерял сознание, упал с лошади и сильно ударился головой. Его довезли до Красноярска, где 1 марта 1807 года он умер. Резанов был похоронен 13 марта на кладбище Воскресенского собора.]

А бедная Кончита всё ждала, ждала… А отчаявшись, ушла в монастырь.
В общем, в литературе (Андрей Вознесенский – поэма «Авось» (1970)) и в рок-опере (сразу запретное «рок» пришлось заменить на «современная») Алексея Рыбникова (либретто от Вознесенского) всё было преподнесено в чуть иных тонах.
На этом я позволю себе небольшую паузу.

13-14.05.2026