Переосмысливая набело

Мне кажется, Тот, о Ком не говорят вслух,
прорастает в зазорах между вещами.
В твоих десяти кошках, сестра Надя,
в коротком слоге «спи»,
пока на душе затяжное, серое, водяное...

Прости за нескладицу.
Но из твоих гласных вытягивается сад.
Там осы не трогают кожу — они, ослепнув,
жалеют нас за то, что мы хрупки,
как угловые дома на семи ветрах.

Дома, где в немое слуховое окно
задувает бессмысленный гул,
но кто-то невидимый
подставил к панцирной сетке стул.
И там, где у мира стираются лица,
начинается чистая анатомия жалости.

Вот хирург — он врачует собой
кровавые волдыри общего выгорания,
и пульс продолжается вопреки,
под маской, без…

Я могу ошибаться,
но Присутствие выдает себя именно этим:
рынком лишних вещей,
пятью шерстяными слоями поверх озноба,
чтобы нас раньше срока не вытянуло в сквозную щель.

Когда отменяешь границы,
быт становится литургией.
Можно уснуть так глубоко,
чтобы совпасть с великим покоем.

Я чувствую это так:
сквозь марлю сна
мы проступаем — честные до краев,
когда остываем под казёнными пододеяльниками,
и чья-то тень (не называй её ангелом)
медленно обводит нас по контуру.

И если выпадет мне этот счет,
я верю: там, за порогом, не провальный космос,
а чистого простора полотно,
где можно выдохнуть земную боль,
взлетая на качелях ветра.

Там нет имен, сословий и веков.
Нас опознают по внутреннему свечению —
когда река Забвения
переходит в бесконечный, сухой июль.
------------------------------