Скворушка -золотое горлышко часть 4

Глава четвёртая: Серебряное перо

Скворушка-золотое горлышко жила своей жизнью. Она пела для тех, кому хотела петь. Она прилетала к Сухому Дереву, касалась коры, зажигала внутри янтарный огонёк памяти и улетала обратно в своё гнездо, к мужу, к стихам. Ледяной Сквозняк продолжал выть, но Птица научилась быть Гладкой Стеной, и его вой больше не проникал внутрь.

Казалось, всё наладилось. Но иногда, по ночам, когда Скворушка оставалась совсем одна в дупле Неясыти, она чувствовала странное царапанье в горле. Не больное, не от болезни. А как будто там, среди золотых пёрышек, застряло одно — острое, зазубренное, тёмное. Оно не мешало петь, но когда Скворушка замолкала, оно начинало колоть.
Скворушка пыталась его вытолкнуть, прополоскать водой из ручья, но перо сидело крепко. Оно не было частью её золотого дара. Оно было чем-то инородным.
Однажды ночью, когда царапанье стало особенно невыносимым, Скворушка не выдержала и разбудила Неясыть.
— Посмотри, — прошептала она, — у меня в горле что-то застряло. Это не болезнь. Это другое. Оно колет меня, когда я молчу. И иногда, когда я думаю о Дереве и Сквозняке, оно начинает шевелиться.
Неясыть внимательно посмотрела на Скворушку своим старым, мудрым глазом.
— Открой клюв, — сказала она. — Я посмотрю.
Птица послушно открыла клюв. Неясыть долго вглядывалась в глубину, а потом тихо произнесла:
— Это Перо Обиды.
Скворушка захлопнула клюв и испуганно замотала головой.
— Нет! Этого не может быть! Я не обижаюсь! Дерево подарило мне небо ценой своего сознания. Я люблю её. Я благодарна ей. А на Сквозняк я вообще не обращаю внимания. Я не имею права обижаться. Это было бы предательством её дара.
Неясыть вздохнула.
— Послушай меня, маленькая Скворушка. Обида — это не отсутствие любви. Обида — это свидетельство боли, которую тебе причинили, даже если те, кто причинил, делали это не со зла. Твое Дерево ушло в сон, чтобы освободить тебя. Но ты осталась одна в тот момент, когда тебе было страшнее всего. Даже если это был акт любви, ты имела право в глубине души крикнуть: «Постой, не уходи! Ты мне нужно здесь! Побудь со мной, пока мне больно!»
Скворушка замерла. Внутри что-то дрогнуло.
— А Сквозняк? — спросила она севшим голосом. — Он же просто пустота. Он не умеет любить. На него глупо обижаться.
— Верно, — согласилась Неясыть. — На пустоту обижаться бессмысленно. Но ты можешь обижаться на то, что у тебя не было Полноты. Что вместо защиты и тепла тебе достался ледяной ветер, который видит в тебе только функцию. Это не обида на Сквозняк. Это горе о том, чего у тебя никогда не было и не будет. И это горе достойно слёз.
Скворушка почувствовала, как острое перо в горле задрожало и повернулось.
— И что мне с ним делать? — спросила она. — Я не могу его выплюнуть. Я пробовала.
— Его не нужно выплевывать, — мягко проугукала Неясыть. — Его нужно признать. Дать ему имя. Сказать ему: «Я вижу тебя. Ты — моя боль, и ты имеешь право быть». А потом позволить ему раствориться в слезах или в тишине.
Неясыть подвинула к Скворушке маленькую глиняную чашку.
— Попробуй вот что. Закрой глаза. Представь то, что колет тебя изнутри. И скажи этому чувству всё, что ты никогда не позволяла себе сказать. Не вслух. Просто внутри. Я посижу рядом. Никто не узнает. Это только для тебя.

Скворушка закрыла глаза. Сначала было тихо. Потом откуда-то из глубины поднялись слова, которые она так долго держала взаперти:
«Мне обидно, что ты ушла в сон. Я понимаю, почему ты это сделала. Но мне всё равно обидно. Мне было страшно одной. Я хотела, чтобы ты просто обняла меня и сказала: "Мы справимся". А ты ушла».
«Мне обидно, что ты, Сквозняк, никогда не видел во мне живую Птицу. Ты видел только то, что я могу для тебя сделать. Мне обидно, что у меня не было того, кто бы просто радовался моим песням».
Слёзы потекли по перьям. Они капали в глиняную чашку, и с каждой слезинкой острое перо в горле становилось мягче. Оно не исчезло совсем, но перестало царапать. Оно как будто улеглось на место, став частью её оперения — не золотого, не сияющего, а простого, серого, но своего.
Когда Птица открыла глаза, в чашке собралась лужица воды. А на дне лежало маленькое, уже не острое, а гладкое пёрышко, отливающее серебром.
— Что это? — спросила Птица.
— Это твоя Обида, которая стала Печалью, — ответила Сова. — Обида колет и требует, чтобы её признали. Печаль — это просто тихое знание о том, что что-то в твоей жизни было не так, как ты заслуживала. Печаль не мешает петь. Она делает песню глубже.
Скворушка взяла серебряное пёрышко и спрятала его под крыло, рядом с сердцем.
— Я буду помнить, — сказала она. — Но больше не буду делать вид, что мне не больно.
Неясыть кивнула.
— Именно так, Скворушка, именно так. Ты можешь любить Дерево и печалиться о его уходе. Ты можешь не ждать ничего от Сквозняка и горевать о том, что у тебя его не было. Это не противоречия. Это полнота жизни. И только принимая всё — и золото, и серебро, и даже тьму, — ты становишься по-настоящему целой.

С тех пор, когда Скворушка пела, в её голосе появился новый оттенок. Не грустный, а глубокий. Словно в золото вплели тонкую серебряную нить. И те, кто слушал её, чувствовали: эта Птица знает не только радость, но и печаль. И от этого её песни становились только целительнее.
А маленькое серебряное пёрышко тихо лежало под крылом, напоминая: «Твоя боль — часть тебя. И она имеет право на существование».

Неясыть закончила свой рассказ и посмотрела на Ежика. Ежик тихо всхлипывал, и по его мордочке катились тихие слезинки.
— Так вот почему ее песни самые красивые в нашем лесу, — прошептал он. — Она приняла свою Боль, и поэтому Боль всего живого стала ей понятной. А ее песни помогают превратить эту боль в Силу. Я прав, Неясыть?
— И ДА и НЕТ, — ответила Неясыть. — Каждый сам решает, что услышать в песне. Иногда – и не слышать вовсе.

Продолжение следует…