комплекс бога

я возвела себя выше
человеческого роста,
выше страха однажды
остаться ненужной среди
пустого перекрестка.

мне казалось:
если стать огромной,
никто не посмеет уйти,
никто не рискнет
отвернуться так просто,

будто внутри меня
не космос гудит,
а обычные кости
и подростковый страх быть несносной.

поэтому я училась сиять,
как аварийный свет над обрывом,
училась входить в комнату так,
будто за мною уже поднимается
медленно,
тяжело,
с металлическим воем и дымом
что-то древнее,
почти невыносимое,
с привкусом ладана,
гари и взрыва.

я делала из себя миф.
бережно. долго.
до треска суставов.
вплетала трагедию в голос,
в изгибы ключиц,
в усталые ночи вокзалов,

в дрожащие паузы,
в стеклянные залы,
раздувала внутри свои бури,
что сердце звенело,
как орган
в каменных арках,
не умолкая.

я говорила о боли так,
будто лично придумала пламя,
будто каждая мировая катастрофа
однажды случилась
исключительно между нами.

и люди верили.
господи, как они мне верили.

смотрели, и я становилась
выше, опасней, шире.

мне нравилось чувствовать,
как чье-то сердце внезапно
сбивается,
ломается ритм,
как чужая уверенность рядом
со мною крошится,
сыплется,
падает пылью с античных лепнин.

мне мало было любви.
любовь -  слишком маленькое слово.

я хотела, чтобы меня переживали,
как переживают пожары соборов,
обвалы империй,
затмения,
мор,
чтобы после меня оставались руины,
а не только помада,
духи
и случайный разговор.

чтобы человек спустя годы
вдруг услышал мой смех
в вагоне метро
или в шуме чужого застолья,
и почувствовал,
как внутри поднимается
ужас,
густой и солёный,

как память о боли на дне темного моря.

пусть жалеют.
пусть жалеют страшно,
до бессонных кухонь,
до ломоты под ребрами,
до желания снова набрать мой номер.

ведь если тебя невозможно забыть, 
значит,
ты действительно был чем-то большим,
чем тело,
чем имя человека,
затерявшегося вечером
в огнях проспекта.

я так боялась быть маленькой.

ты даже не представляешь,
как страшно мне было однажды понять,
что без всей этой театральной тяжести,
без космических бурь,
без внутренней мессы
я могу оказаться обычной,
неловкой,
слишком живой
для собственной пьесы.

и тогда я снова строила величие.
еще выше.
еще холоднее.

я надевала молчание,
как царскую мантию,
говорила медленно,
будто внутри меня не кровь,
а органный гул под
каменной аркою.

если одиночество,
то сразу космическое:
с мертвыми станциями,
черными дырами,
светом погибающих созвездий,
который летит миллионы лет,
не понимая,
что уже потерял свой след.

иногда мне кажется,
что я слишком долго играла
в нечто великое.
снимала с себя ночь,
снимала голос,
снимала весь этот мраморный пафос,

а под ним ничего не становилось
проще.
только тише.

и слышно было,
как где-то глубоко,
под всеми моими храмами,
кометами, руинами,
маленький, злой, испуганный человек
все еще ждет, что его выберут.

 без катастроф,
без сияния,
без вечного голода казаться
реальной.

и не уходит со сцены,
даже когда зал
давно погрузился во тьму
и пахнет пылью,
гарью и старыми кулисами,
превратившихся в тишину.