Список работ поэзии финала мгик 2026

СПИСОК РАБОТ ПОЭЗИИ финала МГИК 2026

Основная возрастная категория 22


1 Аксёнов Сергей

282) Имя ветра

Память хранит ненужные отпечатки,
Как холостяцкая пепельница - окурки.
Мягкой зимой непонятно, зачем перчатки,
Но почему-то носишь в кармане куртки.

Бледным морозным утром легко представить,
Как перестанем двигаться и застынем.
Но и в +10 виснешь, в окно уставясь:
Это в тебе был холод всегда, не ты в нём.

Если порывы лечатся перерывом,
Место подскажет, где от себя сховаться.
Море, в котором тьма молчаливой рыбы.
Добрый сосед, отвечающий по-хорватски.

Юго несёт сонливость, тепло и влагу,
Мятые простыни и головные боли.
Партию вечного шаха на клетках флага
Каменный пирс проигрывает прибою.

Это проходит или неустранимо?
Время, как честный врач, не даёт гарантий.
На побережьях ветру даётся имя
Не за направление - за характер.

В стычке с природой шансы не обоюдны -
Что, впрочем, не устраняет причины спора.
Куртку сменяет плащ. Отступает юго.
Зло ухмыляясь, на сцену выходит бора.


267) Туман

Временами мыслей моих туман
Выходил на улицы как стихия -
И тонули в белом дыму дома,
Будто декорации Сайлент Хилла.

Я стоял на набережной реки,
У которой мгла отняла теченье.
В голове ворочались пустяки
Вроде всяких "кто я" или "зачем я".

И не перекликнешь, как ни кричи,
Пустоты молочной меж берегами.
И не угадаешь, куда ключи
Уведут мой парусник-оригами.

Отделим ли я от судьбы листка?
Может быть. Чернила не водостойки.
А туман - всего-то и есть река
На пути обратно к своим истокам.


251) Оглянувшимся

В реку впадают ключи, но к морям устремляются реки.
Странный старик у начала причала, как статуя, замер.
В те времена, когда не были древними древние греки,
Строки из волн выходили на берег – рождался гекзаметр.

Волны идут, бесконечно друг другу песок завещая.
Станешь ни первым, ни сотым в рядах предлагающих помощь:
«Эй, посмотри на бурун – эта, кажется, будет большая!»
Но на кого и зачем оглянуться с рожденья слепому?

В племени зрячих потомков найдётся достаточно бойких.
Чистый папирус бросает призыв открывать филиалы,
Время наступит ещё. А пока олимпийские боги
Спорят за право на место в сюжете его Илиады.

Время текуче, а всяческой течи бывает предтеча.
Литература лицом Афродита, а родом – Химера.
Море волнуется и замирает фигурами речи.
Реки сбегаются к морю. Но море впадает в Гомера.







2 Голубева Любовь


***
Он приходит всегда в колокольную клеть
Чуть пораньше - на озеро Неро смотреть,
От бескрылия и несвободы людской
До краёв наполняясь тоской.
Всем нутром ощущает он - в мире разлад.
И верёвку потертую, в вечных узлах
Зажимает он в левой, отходит назад,
Три размаха скупых - и над нами
Камертоном тягучая бронза звучит,
Вновь на-стра-и-ва-я всё, что надо лечить,
Всё, что сбилось, фальшивит. Покорно молчит
Древний город, как будто бы знает,
Что вселенские струны не в пальцах богов,
А в ручищах у дяди Мирона.
И качаются чайки среди облаков
На волнах колокольного звона.

***
Мне семнадцать.
Дядя говорит: «Если скажу лес,
что ты увидишь?
Скажу река?
Скажу дорога?»
Лес - это много
крепких прямых стволов до небес
с тёплой сухой корой.
Я прикасаюсь рукой и щекой
к шершавому янтарю.
«Корабельная роща,» - я говорю.
«Почему ты спросил?» - говорю я.
Дядя кивает: «Лес - это друзья.
Река - любовь, дорога - жизнь.
Всё просто.
С таким лесом, как у тебя,
к реке и дороге меньше вопросов».

***
Любовь никогда не перестаёт…
Апостол Павел.

Те двое, им чуть больше двадцати,
Какие-то нездешние среди
Прохладного плацкартного уютца.
За окнами мелькают пустыри.
С любимыми, им кто-то говорил,
Не расставайтесь, и - не расстаются.

Всегда на расстоянии руки
Стремятся быть удобству вопреки.
Не больше чем на расстоянье взгляда -
И ненадолго - могут отойти.
На верхней спят, друг друга обхватив,
И как-то одиноко полке рядом.

Соседка их, что зарекалась впредь
Ни мужа, ни собаки не иметь,
Пророчествует тихо. Вечный странник
(В командировках он почти сто лет)
Ей вторит. Между ними на столе
Позвякивает медно подстаканник.

Да ну её, типун ей на язык.
Насвистывает что-то проводник,
Хотя развеселить его непросто.
Конечно, это дело не моё,
Но пусть любовь их не перестаёт.
Пускай у них получится, апостол.







3 Гринев Сергей

К Андрею

Здравствуй, Андрюшенька, здравствуй, сынок, за горами
да за долами крахмаленый неба лоскут
тих и прозрачен, как капельки сна на пижаме
маленькой Мери и, как монолог в мелодраме,
полон пугливой надежды: не нынче в закут.

Как ты, мой мальчик, в каких сопряжениях, лицах?..
В past perfect passive… на краешке губ акварель
медленно тлеет в лиловый цветок медуницы.
Что тебе в брошенном небе Аустерлица
снится, пока собирает налоги шрапнель?

Здравствуй, сынок, не лежи на холодном. Мессия
в душу нисходит на кончике божьей блесны –
острой тоски по смоленской березовой сини…
Сын, просыпайся, пора возвращаться в Россию.
Время смотреть бородинские, курские сны…

Маменька

маме

Маменька, что же ты помнишь все то, что забыть пора? –
маменька, маменька, вдох твой слабенький. –
Как стучится рассвет в окно, что с горой гора
не случится, как ни проси, и в бессонном колодце
сердца вечностью бьется маленький
твой.

Маменька, что же ты гладишь ветры моих волос? –
маменька, руки мягоньки, маменька. –
Съела ржа киноварь, да и запах о них унес
отрывной календарь – до звезды схоронил. В болотце
сердца только цветочек аленький
твой.

Маменька, что же ты видишь там, в залетейской зге?
Маменька, ма… пенька омотала ноженьки
мои. Ты омой их в своих слезах – в соляной лузге –
не зови домой – я приду проводить. За воротца-
ми постою, непутевый боженька…
твой…


Научи

Расшифруй соловья в ночи,
код движений несжатой ржи;
умирать меня научи,
чтобы я попытался жить.

Мама, в мире, где Цезарь – страх,
где живут, свою жизнь кляня,
чтоб не жить мне в твоих слезах,
научи умирать меня.

Подари от небес ключи –
пять заточенных костылей,–
умирать меня научи,
чтобы в жизни мне быть светлей.

Помолись мне в дорогу, мать,
лёгкой смерти наворожи.
Научи меня умирать,
чтобы я научился жить…




4 Грушихина Екатерина


***
«В деревне Бог живёт не по углам»
/И. Бродский/

Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.

До подмосковной дачи в Востряково*
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!

От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.

Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де;вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.

Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.

Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.

Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.

Востряково* — остановочный пункт Павелецкого направления Московской железной дороги в городе Домодедово городского округа Домодедово Московской области

***

«— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. –
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.»
/Николай Рубцов/

Запоро;шило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город - сад».
И не плачется, не воется –
День заботами увит,
А судьба моя – раскольница,
Оморочить норовит.

А судьба моя – Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.

Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми –
Как святые из стихир.

Ясноокая провинция,
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко;-далёко горюшко
Для меня припасено.

Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой –
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать
с хвостиком,
Ну, а маме – срок рожать.

Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он – трагически погиб.
—
Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.


К столетию со дня гибели Сергея Есенина

Где-то там, в Англетере, в свечении модных люстр,
В сердцевине страны и в её пропито;м подбрюшье,
Был ли полон стакан, в то мгновение, был ли пуст?
Исаа;кий* крови;т – богоборческим злом разрушен.

Над твоими березками – Родины едок дым,
У речушки твоей – поросло камышами устье.
Ты один в Англетере и смертной тоской томим,
Отдохни, Серёжа, даст Бог, поутру; отпустит.

Исцели же, Господи, «люди Твоя» больных!
«Человеком чёрным» рассвет ползёт неизменно,
Петроград, Ленинград — его площади так тесны,
Его реки вспороты, синькой бурлят по венам.

Примелькался Эрлих**. На кой он пришёл в тот час?
И не друг, и не враг. Ни краю;шка, ни серединка.
«До свидания, друг мой...». Вот только не надо в пляс,
Балагурьте не слишком – де пьяница и паяц.
Отчего же народец отплясывал на поминках?

Да прозри же, Господи, «люди Твоя» слепых.
Потолок в Англетере высок, отчего же упало небо?
На чужой стороне не случилось святой тропы,
«Гой ты, Русь...» – молельня от це;рковки до избы,
Где поют тропарь и заздравные служат требы.

Отдохни, Серёжа. Как просто навек уснуть,
В ленинградскую стужу шагнув из рязанского лета,
Чтоб черёмуху белую словом облечь в весну,
Воспевая Россию – единственную, одну.
—
И родиться – поэтом. И умереть – поэтом.

** Эрлих — Вольф Эрлих. Друг Сергея Есенина в последние два года жизни поэта. По одной из версий причастен к убийству Есенина.




5 Виктор Карпушин

* * *

Через кладбище ближе пройти в многолюдный квартал,
Где обычны грехи, где прилавки полны помидоров.
«Вот и Троица скоро», – прохожий негромко сказал,
Но его не услышали: пел из колонки Киркоров.

Ничего, ничего, нам привычны попса или рэп,
Ведь гармония скрыта кувшинкой в раскисшем кювете.
Есть ржаной зачерствевший с надтреснутой корочкой хлеб
В чуть промасленном сером немного помятом пакете.

В старом сквере почти отцвела, облетела сирень,
Но зато ей на смену раскрылись большие пионы.
В нашем тихом дворе есть для путников праведных пень,
А в домах сохранились от бабушек милых иконы.

Сколько мёртвой воды с тех горючих времён утекло,
А живая осталась в небесной далёкой протоке,
Где в апостолов лодке – забытые сеть и весло,
И ещё неизвестны земные конечные сроки.

Можно выпить вина, можно просто сухарь покрошить,
Поглядеть, как стрижи до закатного солнца летают.
Через кладбище – ближе, поэтому хочется жить.
А рабочие снова асфальт на дороге латают.


* * *
Чешуйки вербы. Мартовский снежок.
Забытая оглобля за сараем.
Зиме подходит поминальный срок,
А мы об этом будто бы не знаем.

Белесый сумрак. Простенькие дни.
Скрипучие ступени и ворота.
Хозяйственные хлопоты родни,
И рано утром – долгая зевота.

Не прозевать бы беженку одну,
Впустить в свой дом, оставить обогреться.
Не говорите только про войну.
А на оглоблю можно опереться.


* * *
В костре давно сгорела бабкина метла,
Кощеева игла ещё в яйце сокрыта.
В Смородине-реке – хвоинки и зола,
Ну а на берегу – разбитое корыто.

По осени луна таинственней змеи,
А змеи, как всегда, таятся под корягой.
И прелый аромат погибельной земли –
С дымком напополам и деревенской брагой.

Но брага не горчит, а холодит слегка,
Не искушает хмель, но исцеляет щавель.
Кочуют над рекой седые облака,
А взгорки от копыт и от телег шершавы.

Угрюмая земля. Крапива вновь цветёт,
В который раз цветёт и долго отцветает.
И копится тоска, сладит успенский мёд,
И поздняя пчела, как странница святая.

Пора вернуться в дом, в заветное жильё,
Там тишину хранят иконы и лампады.
А поле перейти, где колкое жнивьё,
Не очень-то спеши. Теперь спешить не надо.


6 Лещинская Елена

СИЛЬНЕЕ ЛЮБВИ И БОЛИ

Мало ли кто болит у меня внутри.
Тот, с кем выли на ржавые фонари,
если попутные луны летели мимо.
Те, с кем на тракте сумрачном и чужом
весело выходили на танк с ножом:
жизнь — хороша, посмертие — поправимо.

Та, с кем глотали лаву по кабакам,
огнедышали, но только слегка, слегка,
а чешуя сияла в лучах Ярила.
Вечер и ветер — значит, вперёд и вверх!
И, ёлы-палы, храни нас святой Олег,
были вернее крови, прочней мифрила.

Пели и пили, стояли спина к спине...
Мир изменился. Всё изменилось. Не
осознавая, насколько теперь багрово,
я улыбалась, превозмогая страх.
Черновики сжигала в чумных кострах,
лишь бы других моё согревало слово.

Мало ли кто болит у меня внутри.
Мальчики, девочки, белочки, упыри...
Есть кое-что сильнее любви и боли.
Высоковольтные кабели общих вен
не перерезать, а остальное... тлен?
А остальное — море, покой и воля.

Как не загнуться? Жить и не ждать вестей.
Свыкнуться с одиночеством в пустоте,
не принимая братства наполовину.
Верить, что где-то там, у других морей,
мой ненаглядный сиблинг из упырей
скалит клыки и мне прикрывает спину.

ДЕВОН

Забыв о надежде бредовой,
Сырой сухопутной тоске,
Растаять в нирване придонной,
Уснуть на тягучем песке.

Застыть и остыть, каменея,
И слушать, как небо течёт.
А станет вода солонее —
Случайные слёзы не в счёт.

Очнуться в глубинах девона,
В созвездии царственных рыб,
И долго молчать полусонно —
До нового кода игры.

Расскажешь — никто не поверит,
Что ты, обитатель морей,
По Дарвину, вышел на берег
К надежде безумной своей.


БАШНЯ ВЕТРОВ

В небе звёздочки светятся —
Искры давних костров.
Нам бы всё-таки встретиться
Возле Башни Ветров.

Мимо шумного, пёстрого,
Мимо тех и не тех...
На краю Полуострова
Помолчать в темноте

От последнего катера
До последней звезды,
От кипящего кратера
До студёной воды.

Нам иначе не сблизиться
На обломках миров.
Вот бы всё-таки свидеться
Возле Башни Ветров.



7 Матросова Елена

***
Я слышала, что блоковские чтенья
ни разу без дождя не обходились.
У валуна читали… Облака
Лениво громоздились в бледном небе
и замирали… Захотелось вниз
спуститься по Гаврилиной дороге,
где мелкий, гниловатый, тёмный пруд
так плотно окружён прибрежным лесом,
дневным лучом так скудно освещаем,
что показалось — вслед за водовозом
не к берегу спустилась, а на дно,
заросшее тенями, словно тиной.
Вдали читали… я одна брела
вокруг воды по скользкой сбитой тропке,
не убивать стараясь комаров,
не мять грибов… над ёлкой громыхнуло,
сильней запахло прелыми цветами.
За мною шепотливый нежный гром
поднялся на Малиновую гору,
ворчал, как добрый пёс, предупреждая,
что надо воротиться...Поняла,
пошла назад бетонкой потемневшей.
У валуна читали… Свет блеснул…
Мгновение — и Блок обрушил небо
на чтения свои, их завершая.

***
Чиркнула спичкой. Не вижу, но знаю, что Анна.
Тьма, содрогнувшись, на краешек сна отползает.
Я не надеялась, Дом посетивши Фонтанный,
Тень дорогую сновидеть своими глазами.
Села напротив. Суёт мне обрывок бумажный,
Взглядом скользнула вдоль стен одинокой однушки…
Бледные губы разъяла, и тихо, протяжно:
— Славно живёте, и девочки — сущие душки!
— Анна, голубушка, этого больше не нужно —
Спичка, бумага, рука… я обряд понимаю!
Прежние страхи забыты и сделались чужды,
Звукопроводность у воздуха нынче иная.
Чиркнула! Пламя скользит по чернеющей спичке,
Перетекает под мёртвые хрупкие ногти...
Кажется, я промахнулась восторженным спитчем,
Кажется, губы мои перемазаны дёгтем.
Кажется, чёрная тень подкатила к парадной,
Дети в оконце глядят, взгромоздившись на ванну…
— Анна, вы правы, нам славно и лучше не надо...
Чиркнула! Пламя бежит. Улыбается Анна.

***
Когда заправлю капелькою мёда
тарелку золотистой тёплой пшёнки,
разваренной, как маленькие солнца,
как лёгкие цветки мимозы пышной,
припомню Вас, Цветаева Марина!
И станет мне кутьёй тарелка каши.
Припомню, как голодную буржуйку
вы деревом кормили драгоценным,
сжигая гарнитур, что вам с Эфроном
на празднество венчанья подарили.
Припомню ваш неутолимый голод,
известный по бесчисленным романам,
в объятьях ваших многие горели
подобно вашей мебели в буржуйке.
Припомню, что пшена Вы не любили,
для птиц приберегу остатки каши.
Я помню Вас, Цветаева Марина,
хотя живых не узнаю знакомых.
Мне кажется, меня на свете нету,
где тает солнце капелькою мёда.

8 Молчанов Виталий

Небесная дорога

­В гости к Богу не бывает опозданий.
В.С. Высоцкий

От станции земной до Божьего порога
Проложена давно небесная дорога,
И катится по ней без адреса приписки
Не скорый, а вполне обычный пассажирский.
Трясутся на ветру, качаются вагоны,
В плацкарте рядом те, с кем раньше не знакомы,
Сидят лицом к лицу, лежат на верхних полках,
Выходят покурить на долгих остановках,
А добрый проводник, под плащ заправив крылья,
Всем зонтики даёт от града или ливня.
То тучи – чередой над маревом перрона,
То жаркие лучи проходят без урона
Сквозь бестелесных душ нагие оболочки,
Зонты им ни к чему – смерть не дала отсрочки.

Штурмуя высоту, на грозовые кряжи
Взбирается состав… В защитном камуфляже,
Прижав плечо к плечу, в купе открытом трое
На нижней, как в строю…Небесные герои
Про свой последний штурм, вновь заживо сгорая,
Бормочут вразнобой, пока ключи от рая
Начальник не возьмёт – Архистратиг великий,
Кивнёт проводнику, пуская нимбом блики:
– Ты чая не носи погибшим под Волчанском,
Плесни-ка лучше всклень архангельской «Кубанской»…
Тот сбросит синий плащ и, расправляя крылья,
Промолвит: «Страшный век», – вздыхая от бессилья:
«Чужую жизнь спасли, свою прожив так мало,
Осанну им споют служители вокзала».

Эпоха

Привычно за ушко заправив истории локон,
Эпоха вздыхает – мурашки озноба по коже:
– Стеклянный наш мир обязательно будет раскокан,
И горю такому никто никогда не поможет.

Арктический лёд проливает слезинки участья,
Экватор сжимает кольцо, как удавку на шее,
А люди друг друга тиранят в погоне за счастьем,
И эти тиранства становятся только страшнее.

Известные истины чёрным на белом выводим,
Возможно и белым на чёрном – крошащимся мелом,
Что Родина стоит любви, ибо тот благороден,
Кто землю родную прикроет израненным телом.

Плюётся война смертной кровью, и хроники кадры
О подвигах ратных с экранов потоками льются…
Ни зла, ни обиды, ни чести, ни капли азарта –
Лишь чай на диване с вареньем вишнёвым на блюдце.

Лишь плач по мобиле, встающих не в позу, а в позку:
«Пусть гибнут другие, чего им терять, неимущим!»
Эпохе несчастной седин добавляя в причёску,
Летит беспилотник – ворона с ракетным подбрюшьем.

Буравя стремительным телом морские пучины,
Всплывают касатками годные к бою подлодки.
А в тёпленьких ваннах скучают большие мужчины,
И плещут пивас бесконечный в горящие глотки…

Но память разбудит геройское прошлое током,
Победное знамя поднимет рабочий парнишка.
Стеклянный наш мир обязательно будет раскокан,
Эпохе к лицу снова станет солдатская стрижка.

Души

За небом и заоблачной рекой
В озоновой прозрачной стратосфере
Живут лишь те, чей вековой покой
Дарован щедрым Господом по вере.
Легко их тело, неусыпен зрак,
Беззвучен шаг – они давно не с нами
В саду, где иллюзорен каждый злак
И эфемерны дерева с плодами.
Ласкают уши трели ярких птиц
И щёпот волн, и мерный гул молитвы…
Под шорохи евангельских страниц
Слетаются к ним души после битвы.
Измученные болью от свинца,
Оглохшие, поникшие от взрывов.
Отбросив плоть, взлетают без конца,
Чтоб к деревам прижаться сиротливо,
Чтоб обрести заслуженный покой
В озоновой прозрачной стратосфере,
И крестит их Господь своей рукой,
Благословляя каждого по вере.
Вплетаются в молитву голоса
За отчий край погибших в поле ратном.
Не гул, не шёпот – в небесах гроза,
И дождь, как плач людской о невозвратном.
Безвластно время, не итожит час –
И днём, и ночью, при рассвете тусклом
Звучат псалмы, спасая грешных нас,
Из уст ушедших на любимом русском.




9 Соколовская Виктория

***
Проводница Зоя не ждёт признанья.
У неё в вагоне темно и душно,
Пара мест свободных... Трамвай «Желание»,
Только нет иллюзий, и крайне скучно.

У неё на полках – мешки с постельным:
Где-то в мелких дырочках, где-то влажным...
Если что-то в жизни и было цельным,
Всё сегодня кажется ей неважным.

Проводнице Зое чуть-чуть за сорок:
На лице морщины, глаза потухли,
И работой кажется сущий морок...
Залоснилась юбка. Стоптались туфли.

На невзрачный локон ложится плавно
Свет от тусклой лампы в конце вагона...
Эти двое в тамбуре слишком явно
Влюблены: ведут себя беспардонно.

[Хоть не курят, слава тебе, Небесный].
Где пребудут двое, там третий лишний...
[А вот если, спятив в каморке тесной,
Машинист разгонится по отвесной,
Что же с ними станется, интересно?
Ведь начальник поезда не Всевышний].

Так, от станции к станции жизнь качая,
И помрёшь неправедной проводницей...
Но лишь крикнут: «Девушка, можно чая?»,
И она взметнётся тревожной птицей,

Подлетит к титану, откроет краник –
И отхлынут мысли о доле бренной...
И блеснёт серебряный подстаканник,
И качнётся ложечка в такт Вселенной.

***
Чужая жизнь – широкий коридор,
Где лампочки постигла участь злая.
Одну свинтил сосед, алкаш и вор.
Одну шпана разбила дворовая.

Две изначально не вместил патрон.
Звонили в ЖКХ, но там молчали.
А после дали справку, что урон
Был нанесён в конце, а не в начале.

Еще одну Матвеевна «спасла»
Во время новогоднего загула.
Одну соседка Валя унесла,
Сказала, что вернёт, но не вернула.

Четыре, что висели на виду
Поближе к дядипетиной квартире,
Теперь висят совсем в другом ряду,
Но только их одна, а не четыре.

«И в ней ещё вчера чуть брезжил свет, –
Изрёк с утра философ-слесарь Витя.
– Она за весь этаж несла ответ,
Но дали сбой вольфрамовые нити...»

Я прикупил бы пару на свои,
Да чую: маясь от вселенской от скуки,
Сосед напротив, вечный визави,
Глядит в глазок и потирает руки.


***
А если вдруг понять, что всё не зря
и, выйдя из подъезда в хмурый город,
найти себя у стен монастыря
и колокольный звон принять за повод
у входа бросить в кружку горсть монет,
пригу;бить кровь Христову в светлом храме
и хлеб насущный преломить,
как свет
преломят витражи
в оконной раме?


10 Сошенко Александр

Микитка

Летний вечер панбархатом черным
кутал контуры кряжей таежных.
От реки по логам да распадкам
растекалась прохлады волна.
Дунька с внуком околицей сельской
шла неспешно к сестре своей - Ганьке:
посудачить, погреть в бане кости
да от грязи отмыть пацана.
Отрок хмурился, шел неохотно -
не любил он такие походы:
чтоб хозяйством светить перед бабкой,
слишком взрослым считал он себя.
Но поболе тех глупых конфузов
он боялся неведомой песни
мужа Ганькина - деда Микиты,
вот и брел недовольно сопя.

Дед невиданным был великаном -
что уж там говорить о мальчонке,
если даже старуха супругу
до плеча доставала едва.
Угловатый, нескладный, сутулый,
плети рук волочились безвольно,
если он не вытряхивал трубку
иль табак в нее не набивал.
Вся в морщинах, землистая кожа,
жидкий чубчик, мохнатые брови,
лопухи-уши, вислые щеки,
два вареника губ и... глаза -
пересохшими лужами влаги,
с отраженьем белесого неба,
как в барханах бескрайней пустыни
солнцем выжженная бирюза...

Бабки, вдоволь напарившись в бане,
выпив бражки по стопке - "на пробу",
начинали трындеть за погоду,
огороды, скотину, корма.
Внук их слушал, крутя сепаратор,
как те "косточки мыли" соседям
и ругали "ампиралистов
распроклятых, язви в душу мать".
Потихоньку старухи хмелели,
разговор становился серьезней,
и к войне непременно сводился
после пятого стопаря.
У одной муж совсем не вернулся,
у другой, хоть и жив, да калека:
год войны, три - в плену у германца,
да десятка - в родных лагерях.

Дед сидел во дворе у забора,
грыз мундштук нескончаемой трубки,
часто кашлял утробно, да харкал,
смачно матом ругая весь свет.
Иногда заходил во времянку,
помочить пересохшее горло,
а заслышав старушечьи плачи,
заводил свой привычный куплет -
о позорной петле, его ждущей.
Но допеть не давала старуха:
"Слышь, Микитка, дятёв не пужай тут,
дров на баню ступай, наколи".
И старик, еще больше сутулясь,
брел покорно на двор из времянки,
унося шлейф махорочно-бражный
с тайной страшной "позорной петли".


Стрекозы

Солнце народившегося августа
Дарит свет свой, но уже без фанатизма.
Созерцают мир потомки Аргуса,
Преломляя свет и суть в фасетах-призмах.

Испражняясь новостями важными,
Мир несется под откос, трясясь на кочках,
А стрекозам все по барабану, кажется,
А стрекозы крыльями камыш щекочут.

Дрогнет на ключе рука непрошено,
Счетчики частиц взахлеб от страха взвоют...
Эра Хомо Глупиус уходит в прошлое...
А стрекозы занимаются любовью.

Печали нет.

Печали нет, пусть, миллионный раз
Хмельное лето тлеет на исходе,
И август тихой, неприметной сводней
Березам сватает за спасом спас.

Илья давно добрался до воды,
В борах румянится ковер брусники,
И ветви яблонь все сильнее никнут,
Едва удерживая сочные плоды.

Печали нет. Печаль прошла давно:
По опьяняющей весенней прели,
По той сумятице в душе и канители,
Что нас на глупости толкает вновь.

Венок подвесил Сеновал-Степан:
В углу почетном до Иллариона,
И наливаются в колосьях зерна,
В томленье ожидая взмах серпа.

Печали нет. Она придет потом,
Когда деревья, бренным покрывалом
Листву на землю уронив устало,
Забудутся до марта тихим сном.

Вот-вот Мирон задует Ветрогон,
Евпатьев конь погост разроет черный,
А там - Успенье, Спас Нерукотворный,
И за калиткой ждет уже... Семен.


11  Тебелева Наталия

(подборка стихов)

***
Уже стемнело, стелется по городу
распаренный обманчивый покой.
В твою, такую ласковую, бороду
губами погружаюсь и щекой.

Ветра по-над листвой заверховодили.
Ты говоришь мне, что пора пришла,
чтоб защитить не только нашу Родину,
что началась война Добра и Зла.

По небу тучи, как шальные, мечутся,
вот-вот прольются — верного верней.
Ты говоришь, теперь у человечества
надежда на тебя да на парней.

Луна мигает сломанным светильником.
Встаёт заря и вся Святая Русь.
Не бойся, говоришь, вернусь как миленький.
Да, миленький, я верю. Не боюсь.


***
Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди.
Три бабки. Вдова — разродилась уже —
у печки, иначе ребёнка застудит.
Да дед со щенком на втором этаже —

сто раз говорили: в подвале спокойней,
а вместе, наверное, даже теплей.
Но нет же: видней со своей колокольни.
Хотя в одиночку поди уцелей.

Соловушки скоро затрелят под Курском.
Как жалко беседку — спалили дотла.
Здесь люди. Здесь люди. Здесь люди. Зажмурься.
Недавно живые. Сегодня — тела.

А наши теперь наступают. Не плакать.
Мы давим фашистских взбесившихся гнид.
Есть книга. Она называется память.
Она не ветшает. Она не горит.

И сколько бы русским Господь ни отмерил
в той книге абзацев, в неё он занёс
и бывший подъезд, и пробитые двери,
и надпись мелками: «Здесь люди и пёс».

***
Потом вздыхали: эта, мол, война
была начаться раньше бы должна.
А началась примерно с середины.
И эхом обогнула шар земной.
Войну поменьше вскинула волной,
с войной побольше слившись воедино.

На мире время врёт и на войне.
Оно проходит медленней вдвойне,
когда братишка, сам уже контужен,
ползёт вторые сутки за тобой.
А ты лежишь с оторванной стопой.
Точнее — без неё. И пьёшь из лужи.

Бывает, время, будто человек,
опасливо срывается на бег,
чурается знакомства с вражьей птицей.
Понять легко: торопится в подвал.
Ты тоже птицу подлую не звал.
Но даже не успел пошевелиться.

Так время в ощущении дано.
Какое настоящее оно —
прознал бы замполит, не дал бы спуска.
Но знают те, которых тут не счесть:
в России быть солдатом — это честь,
и Бог давным-давно владеет русским.

Здесь только те, кому простил Он долг.
Звенит в ушах — зато «Утёс» умолк.
Не лечит время. Да и учит мало.
Похоже, оттолкнулись ото дна.
Мы победим. Закончится война.
Закончится. И это лишь начало.



12 Фасхутдинов Ренарт

«ВЕНЕРА-13»

Здесь чертовски красиво. Здесь закаты отравлены
Желтым маревом диких бурь.
Я веду с этим миром затяжную, неравную,
Изнурительную борьбу.

Все барометры сдохли, светофильтры изъедены,
Передатчик опять зачах.
Ни о чем не жалея, я держусь до последнего –
Полминуты идут за час.

Здесь враждебная почва – до мельчайшего атома,
Здесь бушует кислотный шторм.
С этой страшной планеты, восхитительной, адовой,
Мне не вырваться ни за что.

Но хотя ни шурупа от меня не останется,
С общим хором я не сольюсь.
Я «Венера-13», я советская станция,
Ты ведь слышишь меня, Союз?

Разлетевшись на части мириадами беженцев,
Угольками в густой золе,
Ты ведь держишься тоже на жестокой, на бешеной,
На прекрасной своей Земле?

ДЕТИ СЕВЕРА

Дети Севера носят за поясом альпеншток.
Это выглядит лишним довеском, но если что –
Можно вбить в ледяную преграду, породу, кость.
Между весом и выживанием выбор прост.

Дети Севера входят без стука, поскольку стук
Оборачивается холодным ожогом рук.
Губы сомкнуты в тонкую линию, чтобы внутрь
Ничего не проникло. И этот обычай мудр.

Дети Севера смотрят с опаской на белый день.
Если вышел без шапки, то хоть капюшон надень.
А в подвале у них солонины на целый полк
И запас ячменя, и пшеницы, и прочих полб.

Мы сидим под оранжевым солнцем – почти наги,
На столе изобилие вишни и кураги.
По ладони бежит заблудившийся муравей –
Рыжеватый бродяга горячих лихих кровей.

Ничего нас с тобою как будто не выдает,
Но в синеющих венах по-прежнему снег да лед.
Сколько лет за плечами – тропических, жгучих лет,
А никак не оттает промерзший насквозь скелет.

ПИШИ

Пиши про штурмана в дальнем море, который с чертом накоротке. Пиши про Ричарда и про Молли, живущих в маленьком городке. Пиши про сумрачные трактиры, где бородатый пирует сброд. Пиши про линии и пунктиры, про перекресток долгот-широт. Плети катрены певучим слогом про вереск, жимолость, иван-чай. Многозначительным эпилогом свое творение увенчай. Щемящих ноток плесни в балладу – вихры, зеленка, воздушный змей. Но в нашу будничную баланду свое перо окунать не смей!

В мирах нездешних рисунок ясен: вот это голубь, вот это гриф. Юнец из самых наивных ясель легко укажет, кто прав, кто крив. Но в царстве тусклых многоэтажек у каждой крысы своя мораль, а значит, музу держи подальше, одежды белой не замарай. Ты жил, допустим, в суровых вайбах и видел лютую нищету. Но кто-то точно садился в «Майбах», имел копеечку на счету, не сдох в овраге, а тихо дожил до мягких кресел, больших наград. И вот поэтому ты не должен писать про всякий дворовый ад.

А есть иная еще загвоздка – в немирном небе гремит гроза, и общий омут расколот жестко на тех, кто против, и тех, кто за. Вокруг пылающей темы ратной, какой бы уголь ни ныл в груди, броди на цыпочках, аккуратно. А лучше вовсе и не броди. Донецк и Суджу не трогай всуе, поскольку нынче расклад таков, что наше время живописуя, в два счета можно нажить врагов. Давай-ка, милый, пиши, как прежде, свои сюжеты на три листа про флибустьера на побережье и неисхоженные места.

О сколько цензоров добровольных твердит, что я не туда суюсь! Молчи о жести, молчи о войнах, не вздумай что-нибудь про Союз, а то ведь можешь пополнить часом копилку страшных своих грехов... Но поздно ночью ко мне стучатся герои следующих стихов. Они являются в свежих ранах, плечо оттягивает калаш. Они являются в джинсах драных, прическа – форменный ералаш. У них глазища, душа да кости, в карманах ломаные гроши. Они без спроса приходят в гости и властно требуют – напиши.

Иначе небо на землю рухнет, иначе месяц живи без сна. И вот мы снова сидим на кухне, и нам не так уж она тесна. Глотает кофе, жует печенье, пока сгорает свеча дотла, неразговорчивый ополченец времен Изваринского котла. Перебирает косые фото, теряясь в утренней полумгле, худой подросток времен дефолта со ржавой ссадиной на скуле. И на гитаре бренчит недурно, хотя не это его конек, рыжебородый веселый штурман, зашедший тоже на огонек...


13 Ханова Елена

Само совершенство

Говорит мне: "Подвинься…" и мой занимает стул,
принимает серьёзный вид, деловито пишет…
Я смотрю удивлённо: растрёпан, небрит, сутул,
не мальчишка давно и веса чуток излишек…
Как он только летает? Пропеллеры? Парашют?
Ничего не заметив, роняю: "Ты правда…Ангел?".
Он обиженно хмыкнув, сверяет с два-Гис маршрут,
улыбается нагло,
мол, примите под роспись, любите таким, как есть.
"Чаю будешь, Хранитель?". На время бросает гаджет.
(Неудачная шутка? Коварная чья-то месть?…
Ворошу варианты…). Он блинчик вареньем мажет.
Произносит: "Ты это, жалуйся, если что,
подсоблю, чем умею, приставлен к тебе за этим".
Умиляет донельзя его благосклонный тон –
снисходительное терпение к малолетним.

Не ругаться же с ним. Всё меньше гора конфет,
рядом ворох обёрток. Повторно наполнен чайник.
И чему удивляться, привыкшей к заботам мне,
"чудо в перьях" доверено небом едва ль случайно.
И теперь мы с ним рядом. И кто из нас кем храним?
Но когда мне дождливо, он молча умеет слушать.
Раскрывая с поломанной спицей узорный нимб,
бережёт, как зеницу и следом бредёт по лужам…






Смотри, ныряют синие стрижи

Смотри, ныряют синие стрижи
в малиновые сумерки заката…
а знаешь что, давай с тобой сбежим,
не пользуясь ни компасом, ни картой.
Маршрут пройдёт вдали от шумных трасс,
по улочкам приморских городишек,
где каждый двор, едва завидев нас,
в кулёк насыплет семечек и вишен.
На великах, попутками, пешком,
туда, где не видал никто Макара,
где речка серебристым ремешком
луга перехватила, где отары
несметные звенящих комаров
и хор лягушек круче чем Карузо,
кормить пятнистых бархатных коров
початками молочной кукурузы.
В посёлочке, заросшем лопухом
и маками по самую макушку,
за полцены во дворике глухом
на летней кухне снимем комнатушку.
Нас навестит с утра хозяйский кот,
презрительно прищурясь: «городские»?
И мы застрянем здесь на целый год,
и за него десяток добрый скинем.
Ромашково-люпиновый настой
вдыхать легко, любить светло и тихо,
ходить в простом и речью быть простой,
смотреть как солнца алая шутиха
с шипением касается воды,
и в домиках захлопывают ставни…
И хор цикад поёт алаверды
тебе и мне, и лету неустанно.

Сад небрежен

Сад небрежен как щёголь, слетевший с катушек,
от трёхдневной щетины травы у крыльца
до напившихся хмеля лимонниц и мушек,
и раздувшейся жабы в тени мокреца.
Он не помнит, что давеча стало причиной
для разгула стихии в безветренном дне,
кто оставил зарубку ножом перочинным
в сердцевине ракиты. Но радуясь мне,
улыбается сонно и смотрит украдкой,
как бреду, отводя паутины зрачок,
и воды зачерпнув из разваленной кадки,
наклоняюсь устало над грядкой. О чём
вспоминается саду в сентябрьской дымке,
когда лета ещё не простыл влажный след
и в высокой космее сверчки-невидимки
разливают по струнам немеркнущий свет?
И звучат, бередя до изнанки, озноба,
эти скрипки печали, печаль высоты.
Мы свидетели и соучастники оба
уходящей натуры – его красоты.


14 Чиркова Марина

КАРАНДАШОМ В СЕНТЯБРЕ

...если лес и шелест, то вот, всклокочена,
на виду повыставлена не по уму,
а внутри одно, остриём, отточием
белокоро-письменному ему:
белокоже-лиственному пройдохе,
сукровично-слёзному, где надрез,
а слова – зализывать и по крохам,
в дорогое ряженые и без…

…бездумно, нога за ногу, а верхом течёт холод,
и гончая, подбегая, на лапы кладёт голову,
во след, и зрачок тёмный, и мех рыжина с белым –
она или я? точно уже не пойму первой;
и вызубрен от заглавных, выслежен до окончаний,
вылизан всклянь, усталый, один изо всех горчащий,
в крови его серый порох и красный воздушный шарик,
и зим тому… и не трогать, баюкать ещё маленького,
и буквы нежней пальцев, и вдох, как листок, длинный.
тихонько стеречь дальнего, брести письмецом ли, ивами…

...ива сбрасывает кору и бежит в отлив.
звёздочки ареол вместо бывших веток.
море трогает. отполируйте до человека!
в новой жизни, смерти, голосе, сне…
море волнуется раз, выговаривает: иве-т-та...
и выбирает листики, божьих коровок из пасмурной гривы,
укладывает на голыши, подвязывает ламинарией-лентой,
и уходит… и вот ты идёшь ко мне
(а думал, купаться). здешняя, да? – привет?

ЕХАТЬ

...в красный трамвай и ехать. разума с кулачок,
рюха твоя, прореха, ореховый мозжечок.

где прорасти-добраться? сто первыми сентября,
пальчиками акаций — до стриженого тебя;
чтобы: такие дети, всё-то игра одна!
вот он, гляди, «секретик», таращится из окна:

кричный, коричный город, каменный шоколад,
улочки (злить и спорить), дворики (целовать),
дерево — сеть и дверца, кость и живучий альт —
солнечными младенцами сыплется на асфальт...

клеить кленовый «носик»? а, да и так чуднО!
чей-то случайный взрослый присматривает за мной...

В КОТАХ

простая жисть человечинская, измеряемая в котах,
численно считается так:

первый, бабушкин или соседский — облакопушистый кот детства,
безымянный: туманной памяти мята
несминаема, но невнятна.

второй, черноглянцевый ослепительно — студенческий кот сепарации от родителей,
чудище по прозвищу диссер,
#учёныемысли.

потом к рукам — непременно рыженький, ути-булочкин, сонное солнечко —
подаренный женатым любовником
вместо ребёнка.

дальше — втридорогой дочкин сфинкс кусакин-сан, родословная сансара его непроста,
он же — бракоразводная часть имущества,
щедро оставленная мужем.

завтра усматривается — пенсионный шпротик aka полосатик,
сам придёт, и как будет не взять?
и хватит,

котю сегодняшнего чешу, внушаю: долго живи, хорошая жизнь — большая.
био-графи-я, тяни хоть до ста, — не стань слишком длинная, если считать в котах…




15  Шкодина Татьяна

Мураши

Велика ли ценность моей души?
За неё не купишь тепла и света.
Для тебя мы, Господи, мураши,
Ожидая зиму, не видим лета.

Копошимся, трудимся здесь, внизу,
И таскаем ношу свою послушно…
Вот и я свой крест на спине несу –
Обреченно, маетно… Сколько нужно.

Попытаюсь верить и ждать опять,
На тебя, Господь, уповаю слепо…
…Я всю жизнь, с рожденья учусь летать
И всю жизнь ползу по травинке в небо.

* * *

У клоуна сегодня выходной –
Он жалкий, некрасивый, несмешной –
В растянутом трико выносит мусор…

Седые пряди ветер ворошит,
Забыт парик и прочий реквизит,
Он медленно плывёт привычным курсом.

Свобода. Наконец побыть собой!
Сорваться с тормозов, уйти в запой,
Стереть дурацкий грим, сдирая кожу.

Упившись одиночеством своим,
Живущий по законам цирковым,
Снимает с плеч невидимую ношу.

Он – постаревший мальчик лет пяти,
От этого не скрыться, не уйти…
А если и сбежать, то на арену.

Ему уже не жить без света рамп,
Он душу продал цирку – пленник, раб,
Хотя аплодисментам знает цену.

Бредёт домой, неузнанный никем,
Нескладный, как оживший манекен,
И дети не кричат: «Смотрите, клоун!»

...А завтра к маске снова прирастёт
Растянутый в улыбке глупый рот.
И будет день. И снова будет шоу.

* * *
Такая маленькая и одинокая...
В объятиях черной бездны.
Твои пруды заросли осокою,
Островки никому не известны.

Твои океаны вздыхают сонно,
Песни китов протяжны...
Как пылинку на крыле махаона,
Замеченную однажды,

Тебя создатель приблизит,
Взвесит в своей ладони...
И, как ребенок, капризен,
Бросит под грай вороний.

Лети сквозь холод, не бойся,
К мохнатому Солнцу ластись,
Тебе хватает геройства,
Терпения, силы, страсти.

Израненная, живая -
Шрамы на тонкой коже.
Тебе помочь не смогла я -
Помоги тебе Боже...


16 Шох Клара

Фартук
бабушке М.М.

Только фартук истёртый, Мария, остался в углу,
где забытые временем вещи уткнулись в золу –
как слепые в окно.
Фартук помнит корову, подойник, гусей и зерно.
Не разгадан рисунок – подолом он весь темнота,
как в колодце вода.
Надевая его, я легка становлюсь и мала,
выхожу за скрипучую песню твоих половиц:
в это утро, в безмолвие птиц,
молоко и трава.
Сад зарос тишиной – так молчат не вернувшись назад,
поредела листва.
На ладонях у яблонь младенные яблоки спят,
собираю упавшие в фартук – мне каждое брат.
О тебе, прижимаясь к друг другу, они говорят,
глубоко им в подоле, что видно мерцанье во мгле,
и бока их в земле.

***
Кормлю в саду скворчиху и синицу
на бочке, перевёрнутой вверх дном.
Не бог весь чем –
тем, что смогло скопиться
в карманах:
крошки пополам с пшеном.

Сверхзвуковой ведёт по небу вычерк:
кого из книги вымарает он?
Разросся ежевичник,
как привычка –
ломать буханку или рвать батон.

На свежевскопанном не видеть семя,
не различать
за праздной беготнёй –
что ласточка опередила время –
и замерла, как точка,
надо мной.

***
В деревню к нам живые не идут.
Мигает солнце под телами туч –
Тревога греет медленный сургуч:
Тут и почтарь срезает свой маршрут.

Но воздух под ресницами дрожит,
Вздувает выцветшие чёлки штор.
Плетень пророчествует на весь двор.
Припав к земле, внимает шаг самшит.

У гаража змеёй шипит карбид:
Сад прячет ветви – саду нечем крыть.
Бежит по крыше, спрыгивает в сныть:
Сын человеческий, как дождь, стоит.



17 Ташманова Фаина

ПИШИТЕ БЕЛГОРОДСКИМ МЕЛОМ

Летят в дома снаряды - стрелы,
Волной разносится стена.
Покрыта Белгородским мелом
Неугомонная война.
А на асфальте и заборе
Не смыты с прошлых мирных дней,
Все тем же мелом - пляж и море,
Трава и солнце прям над ней!
Седой от горя белый город
Молчит, как будто онемел,
Вновь с неба стряхивают порох
На чистый непорочный мел.
Под стон сирен взрослеют дети
Быстрее, чем под пенье птиц.
Жизнь - книга лучшая на свете,
В многообразии страниц.
А эти вырвать бы и в топку!
Где дронов дрожь и пули свист.
Но память, пыльная коробка,
Опять припрячет серый лист.
Разрывом вывернуто тело
Земли, чья кровь струится мелом,
Чей порван в клочья чернозём,
Мы не вывозим, мы - везём!
Тяжелый воз военной брани,
Хоть не под силу эти сани -
Ползём!
Проснется этот век с похмелья,
Вдруг ужаснувшись! Что творим?
Тут и подам ему наш мел я,
Возьми, потом поговорим.
Любви в пространстве нет предела.
Она воздушна, как эфир.
Пишите Белгородским мелом
Россия, дом, победа, мир!



В БЕЛГОРОДСКОМ ЗООПАРКЕ
Кенгуру Гранди, погибшей от обстрела

В почву взрывами распаханную
Бросим косточку винограда.
Люди слёзы здесь не от страха льют.
Просто лунку полить им надо.
Чтобы рос сладкий плод около
Мест, где горечью всё покрыто,
Где стонала земля охала,
Словно ранена иль убита.
Сколько надо еще нам крови то
Ненасытной отдать банде?
Человеческой мало пролито?
На десерт закололи Гранди?
Ей не есть уже спелой ягоды
Под улыбками под ребячьими.
Но когда уйдет с наших улиц дым,
Своей боли уже не спрячем мы,
Окропим дождём семя крохотно.
Пусть родится сад над руинами!
По-людски извинимся за грохоты,
Не умеем по кенгуриному.
Вырастают пусть лозы справные
К солнцу тянутся выше, выше!
Где гуляет теперь забавная,
По прозрачной небесной крыше!


КАЖДЫЙ ПЕРВЫЙ - ГЕРОЙ!

В моих краях гуляет лето
Со смуглым бархатным лицом.
Здесь каждый третий стал поэтом,
А каждый пятый - мудрецом.

Седьмой, восьмой, хоть с виду дети,
Уже не заняты игрой,
Здесь каждый день для наших сети
Плетут четвёртый и второй.

У нас гостить плоха затея,
Стреляют тут со всех сторон.
Шестой - согнул в молитве шею,
Десятый денег дал на дрон.

Ушёл на фронт девятый каждый,
Надежду в сердце взяв с собой,
Какой по счёту ты неважно,
Ведь каждый первый здесь - герой!


18 Рабштейн Игорь


1 Дорога

Я ритм ловлю в колёсном перестуке,
И в шуме ветра музыку ищу,
Меня пьянят и будоражат звуки.
Вот камень, покидающий пращу,
Чей тонкий свист меня переполняет;
Вдруг звук иной, и слышен вой гиен!
Мы тормозим, и стук колёс стихает,
И тишина нас забирает в плен…
Но он недолог, две иль три минуты,
И ветра шум, и стук колёс сильней,
И тишины разорванные путы,
Не властны над мелодией твоей!..
Я наслаждаюсь музыкой дороги,
И пусть слышны в ней крики воронья,
Зато опять во мне родятся строки,
Как оправданье завтрашнего дня!

2 Пыль

Я прославляю пыль дорог,
Она ценнее звёздной пыли,
Она хранит тепло тех ног,
Что по дорогам проходили.
Она как Божия пыльца,
Что покрывает всё былое.
Нас ждёт дорога без конца,
И исповедь пред аналоем.
И все мы, превращаясь в пыль,
Собой дороги покрываем,
А вдоль дорог растёт ковыль,
И незабудка полевая...
Бегут столетья без конца,
Расправив, словно птицы крылья,
И по иронии творца,
Мы были, есть и будем пылью!

3 С первых нот

Мелодию узнаю с первых нот.
И за окном метель под Новый год,
И видятся людей мне вереницы,
Снующие по улицам столицы.
Вот спешно тащит ёлку гражданин,
Шампанское «Советское» под мышкой,
Прохожие торопятся вприпрыжку,
На фоне разукрашенных витрин.
Вновь музыка и снега круговерть
Меня в волшебный танец вовлекают,
Лукашин Женя пьяненько икает,
И думает: «Иметь иль не иметь?».
И Ленинград, похожий на Москву,
Высотными панельными домами,
Как будто бы застыл в оконной раме
И навевает лёгкую тоску…
Всё светлое, забытое давно,
Разбужено мелодией знакомой.
…Я вглядываюсь пристально в окно
Давно не существующего дома.




19  Сеничева Анна

1 Полынья

Нам бы идти по жизни — плечом к плечу,
брать высоту и собирать по нитке,
с дальних материков друзьям посылать открытки,
кроме свободы, я мало чего хочу.

Думать о смерти, даже когда горит
твой поцелуй и зацветают вишни,
«я тебя люб» —
лю, но слова излишни,
через влюблённых — Боженька говорит,

будь со мной рядом, пока за черту не вышли,
будь со мной родом.

Кроме кусочка бренного бытия,
что нам дано: лишь охнуть да оглядеться,
корочкой покрывается — полынья
недолюбившего сердца.

Сжать бы тебя до хруста и целовать,
помнить о не-возможности, не-возврате,
в небо моя запрокинута голова:

времени всё равно,
всё равно не хватит.

2 Состояние абсолютного непокоя

Посмотри, как крутится колесо:
состояние абсолютного непокоя,
засыпай на моих руках, и всё,

засыпай — и всё,
я тебя прикрою.

Там минируют аэропорты, метро, тц,
наступают конём и ломают Трою,
миллиарды живут с бессонницей на лице,

засыпай, засыпай,
я тебя прикрою!

Наплевать, что про это писали все —
на открытках, в дешёвых сборниках
и на партах,
я кручусь на чёртовом колесе
и вчера, и надеюсь, что буду завтра,

и поэтому нужно тебе сказать,
объяснить, что есть на земле такое
состояние /господи, как мне его унять?
состояние абсолютного непокоя.

Засыпай,
мы можем не говорить,
делать вид, что любви нашей нет в помине,
только так нестерпимо внутри горит
пламя выживших в ядерной Хиросиме.

Я люблю смотреть на твоё лицо,
невозможно нежное и родное.
Спи, пусть крутится адово колесо,

я прикрою тебя,
прикрою тебя,
прикрою.

3 Провинциальные боги

Случайная станция, пять минут,
незнакомый город,
где люди живут, где дети их ходят в школу,
заборы латают, песком посыпают дороги,
обычные люди, провинциальные боги.

Торговые центры, проспекты героев, скверы,
и если огонь — то вечный,
а выстрел — верный,
сотрудница пункта выдачи спит в подсобке,
коробки товаров, коробки домов, коробки.

Пока не сгорело время, не сбились даты,
пока не вернулись выцветшие солдаты,
пока чернозём прилипает к советским берцам,
у незнакомого города бьётся сердце —

за тех, кто по белому снегу ушёл в столицы,
за тех, кто разносит суши, биг маки, пиццы,
за тех, кто снимает видео для подкаста,
за вдовье сиротство и разбитное братство.
///
Застрявшие в лифте, в займе, в плену экрана,
послушник, закрывший на ночь все двери храма,
учительница, проверяющая тетрадки,
подросток, сквозь зубы кинувший «всёвпорядке»,
налогоплательщики, неплательщики,
кто угодно —
богоподобны.


20 Портнягин Илья

1 ДОЖДЬ

Пузыри на лужах раздувают щёки.
Мы идём, накрывшись стареньким плащом.
На босые ноги смотрим через щёлки,
Мокрая погода вовсе нипочём.
Дождик всё сильнее, гром басит сердито.
Отвечает эхо где-то за рекой.
Небо на осколки молнией разбито.
Ты меня покрепче обняла рукой.
Луж уже не видно, всё сплошным потоком
Катится в низину под седой лопух.
И в большой воронке, в вальсе одиноком
Сам с собой кружится тополиный пух.
Пролетело время быстро, без возврата.
Тополя намного стали выше крыш.
Но идут сквозь годы под дождём куда-то
Молодая мама и её малыш.

2 БЫЛО…

За окном дышит город чуть слышно.
Он устал от дневной суеты.
Осыпается белая вишня,
Где-то там в этом городе ты.
В этом городе сонном и душном
Вновь гуляешь под нашей луной.
В том же парке унылом и скучном,
Но гуляешь уже не со мной.
Не со мной ты встречаешь рассветы,
А ведь было когда-то давно…
Соловьями все песни допеты,
Стало мне и тебе всё равно.
Всё равно позабыть то, что было
Нам попробовать стоит опять.
Чтобы тлевшее сердце остыло
Не пытайся его распалять.
Распалять не пытайся, так вышло,
Как во сне невозможно дурном.
Осыпается спелая вишня,
Дремлет город за чёрным окном.

3 НЕРВ

Памяти Владимира Высоцкого

Когда всю жизнь свою живёшь на голом нерве,
То о грядущем думать некогда, пойми.
Не понимаешь? Значит, на слово поверь мне
И ближе к сердцу всё, что сказано, прими.
Но не пугайся, если боль пришла намедни,
Кольнув в печёнку или выстрелив в висок.
Ведь новый день однажды станет и последним.
И отвоюет смерть у жизни свой кусок.
До той поры тебе так много сделать надо,
Но строить планы нету времени и сил.
И дай-то Бог, чтоб не ограда, а награда.
Иль что ещё ты там у Господа просил?
Как ни кричи и ни беснуйся в исступленье,
Быть позабытым в жизни – вся-то недолга…
И, может, зря, что не считают преступленьем,
Когда не смог нажить ни друга, ни врага?
Но в скачке бешеной животные устали.
Не признают они в загон ведущих троп.
Я думал: волки привередливее стали,
А это кони за флажки ушли в галоп.








21 Захарова Елена

1 Званый ужин

Позвала улитка в гости муравья.
С муравьём пришла на ужин вся семья.
День трудились, нагуляли аппетит.
– Вот, знакомься, – муравьишка говорит, –

Это Сашка-муравей,
Это Пашка-муравей,
Это Мишка-муравей,
Это Гришка-муравей…

Солнце скрылось.
На востоке рассвело.
Солнце встало
И полнеба обошло.
А улитка всё глядит на муравья:
Не закончится никак его семья.

– Это Прошка-муравей
И Антошка-муравей,
Это дедушка Матвей –
Самый старший муравей…

Только к вечеру последний у дверей
Поклонился дядя Ваня-муравей.
И улитка, соблюдая этикет,
Принялась гостей приветствовать в ответ:

– Здравствуй, Сашка-муравей!
Здравствуй, Пашка-муравей!
Здравствуй, Гришка-муравей!
Здравствуй, дедушка Матвей!..

Трое суток добирались до стола.
Больше муравья улитка не звала.

2 Вареники

Мама, где же брала ты силы?
Жизнь не проще была, не ласковей.
Под заснеженными осинами
шла с работы – к вечерней сказке.
Перемоешь-перестираешь,
Подметёшь – по старинке, веником.
А в субботу пораньше встанешь
и, чуть свет, заведёшь вареники.
Я любила их все: творожные
и с черникою, и с картошкой.
Ароматное моё прошлое.
И размером – с мою ладошку.
Я макала их в масло с сахаром
и в подсоленную сметану,
помню, вкусные были самые –
там, у бабушки под Полтавой:
с терпкой вишенкой прямо с косточкой,
и с малиной душистой пламенной,
крутобокие, пряно-сочные
и большие – с ладошку мамину…

Я умею лепить вареники –
немудрёная вещь, несложная.
Только жалко обычно времени:
всё равно ведь не те – из прошлого.
Но, с работы стрелой летящая,
застываю перед витриной
и беру их – ненастоящие.
Покупные. Из магазина.

Упаковка пообещает
вкус, как в детстве, и даже слаще…
Мама, жизнь в суете – пустая,
как вареник ненастоящий.

3 Плакать нельзя

Плакать нельзя. Только как же ей справиться?
Дочке надежду не дарят врачи.
Нужно обнять, обещать, что поправится.
И улыбнуться. И куклу вручить…

…Ночь напролёт он проплакал, как маленький:
завтра жену из роддома встречать
будет одну… Надо взять её за руки.
Лучше – за плечи обнять. И молчать…

…Утром привычно она управляется,
ловко меняя под мужем бельё.
Он неподвижен. Она – не ломается.
Только худеет. Но слёзы не льёт…

Всё это – не о железном характере.
В чёрное горе, как в пропасть, скользя,
глядя в глаза угасающей матери,
Сын улыбается. Плакать нельзя…




22 Остудин Алексей

1 Морской бой

Моряки полуночи во всяком
случае подобных нам не счесть,
отдаёт черёмухой присяга
первому попавшемуся честь,

мало будет, сколько ни налейте,
на рожон полезли неспроста,
разметав флотилию на рейде
по краям тетрадного листа,

драят и гребут такие цацы,
несмотря на клёш и бравый вид,
стоит ли салагам затеваться,
если однопалубный убит,

«километры» скажешь вместо «мили» -
тут же словишь «машкой» по балде,
все давно друг друга победили -
видишь, сколько мусора в воде,

чайки разбазарились, как шлюшки,
встречная волна берёт на понт,
и не привыкать в горящей шлюпке
догонять дырявый горизонт.






2 Праздник дурака

И на тех, которые рычат,
положиться было бы не лишним,
чёрным соком пачкают рычаг
для упора выбранные вишни,

мы увязли, милая, в борьбе,
тишиной зловещей огорошен,
думаю всё время о тебе -
потому что надо о хорошем,

мы давно последние с витрин,
новому царю скажи на милость
мысль порой вещественна, смотри
что с державой нашей приключилось,

лучше бы зайти издалека,
или затеряться на вокзале,
где цыплёнок против табака -
как в дорогу куры наказали,

на испуг ревнители Бейрут,
пробуют на зуб, мели, Емеля,
мир погряз во лжи, и ты мне, Врут -
бесконечный Первое апреля.


3 Клоун

Когда-то упирался рогом я
откладывая на пропой,
как Вий закрыв глаза на многое,
и в зоне прозябал слепой,

какую только дрянь ни пили мы,
где вытворяли что потом -
факиром девушки попилены,
удавлен хохотом питон,

соратники, как дрожжи дружные,
почти самим себе конвой,
уставшие грозить оружием
системы молча-тыловой,

набиты давними обидами,
подтягиваются в зенит,
где ночь конструкцией невиданной
не потрясает, а звенит.

где к звёздам впору притереться и
под купол рыжий человек,
взлетев без лонжи, на трапеции
завис, не поднимая век,

весь мир завистливый, ментоловый,
за ним перевернулся вдруг –
легко и просто, с ног на голову,
не очень-то смертельный трюк,

как долго и какими тропами
ещё плутать придётся нам,
и рыжий, в памяти закопанный,
не раз перевернётся там.





Молодёжно-студенческая возрастная категория 3


1 Андреев Георгий (МБОУ Чердаклинская СШ1 им. Л.М.Рошаля)

13 лет

В заголовке районной газеты
Увидал себя на странице.
Сразу вспомнились прошлые лета
И друзей между строчек лица.

Словно фильма немого фрагменты
Собрались в полосе новостной:
Был в Артеке, из жизни моменты.
Все сбылось, что казалось мечтой.

Детство, словно стрелой, пролетело,
Не взирая на рост и вес.
Уже отрочество подоспело,
Держит совесть в руках и крест.


Мороз – художник

Снег ложился тихо в декабре
Заметая улочки, дорожки
Ледяным узором на стекле
Рисовал мороз свои цветочки

Рисовал от сердца и дарил
В каждое оконце и витрину
Чтоб о нём никто не позабыл
Как он волшебством украсил зиму

И вечерней позднею порой
Прикрывая варежками лица
Торопились мы скорей домой
Чтоб в тепле от холода укрыться

Только ты без устали крепчал
И кусал доверчивых прохожих
Ты наверно дом свой потерял
В этой суете неосторожно.

Песнь юного поэта или детская философская.

Как же нам младым поэтам
В этой жизни не легко:
Пишем мы про то и это,
Нас не слушает никто.

Потому как еще дети,
Нам и верить не хотят.
Разделилось всё на свете
На ребят и не ребят.

Рассказать мне вам об этом
Очень хочется давно,
От рождения поэтом
Не становится никто!

Всё в руках твоих, послушай,
И сомнения отбрось!
Всё получится, ты лучше
Потрудись, чтобы сбылось.

Здесь в жюри сидят не дети,
А матёрые отцы,
Разделили всех на свете
На жрецы и на юнцы.

Вы ребята не сдавайтесь,
Не ропщите на судьбу,
Нужным делом занимайтесь,
Прочь гоните вы тоску!

Мы пробьем глухую стену,
Достучимся до сердец!
И таким вот хэппи эндом
Будет нам с тобой венец!


2 Ганина Таисия (Москва, РУДН)

Звёздные веснушки

Я ходила туда. Туда, в конец тоннеля. Там нет креста, нет наручников на батарее, нет котлов и облаков, нет даже котов, (как и бешеных трёхглавых псин). Там сидел мальчик – и он был один.

Тонкокостно-серебряный херувим, равнодушно-неколебим. Он был один, но никогда не одинок – у него внутри целый мир между плотных строк. Мальчик раковину души находил "на раз", он на меня смотрел мякинами глаз – абсолютно пустых глаз без тени бликов, абсолютно светлых и абсолютно диких.

И говорил омертвевшими губами насквозь, на которых сухая кожа застыла коррозией, говорил тише шёпота, тише шелеста, говорил, что уже давно не видел берега.

Говорил "мне больно", и меня допрашивал, исступленно ломал себе пальцы – почему мне больно ты скажешь? И под конец он уже почти кричал, обнажая хрупкое горло под правду меча. Говорил – у меня внутри всё колется, его кожа была белее лунной крыницы. Говорил – мне холодно! Шептал на разных языках, казалось, бессмыслицу.

У него вся спина исписана кратерами, у него на спине города, которых нет на карте, у него на спине Хиросима и Нагасаки. Перед его почти святой слепостью – целёхонькие Белград, Белгород и Брестская крепость.

Азбукой морзе светлая кожа покрыта, каждое тире – имя, каждая точка – выстрел, который он помнит. Я поражаюсь объемам памяти, тут не терабайты, тут кветтабайты заняты, вязь недошедших писем и разрозненных судеб, он весь из себя – памятник людям.

Перед ним еще весной цветёт рыжий лес, распускается полынь-трава. Чернобыль верит в научный прогресс, захлебнувшийся "Курск" не поглотила вода.

Я к нему бежала и не могла достичь, я успела трижды косу отрастить и остричь, я срывала голос до хрипоты и свиста, вот я перед ним… Мое сознание чисто, мне нечего у него спросить. Сотни вопросов, пока шла – умудрилась забыть. И я спрашиваю первое на уме – кто же тебя ослепил? Мальчик ведёт головой, хмуро обвиняет: ты. Когда прошла мимо, глаза пряча от чужой беды.

У мальчика белые начисто глаза, но в них теперь не зияющая пелена, в них – свет, и я выгораю до дна. Мальчик поднимет лицо, раскалённое в непроглядной тьме, и звёзды наклеят веснушки на щёки. Ему – и мне.

 

У меня глаза папины, улыбка – мамина

У меня глаза папины, улыбка – мамина.
Я – лоскутное одеяло, кукла-мотанка, каждый виток – памятка.
Видишь северное сияние?
Раскинулось вальяжно, лучи разнесло тугоплавкие –
вон тем ярким всполохом стала моя прабабка!
Она сверху смотрит, рукой машет, говорит: «Благословляю.
Жизнь вам – дарю, счастья – желаю».
Это не ночь пришла, это просто стало темно,
потому что мой "пра-пра" укрыл нас большим крылом.
Там много раз "пра" – я уже запуталась даже,
ниточка вьется, узелок за узелком вяжет.
Из тьмы веков, от костров до лампочек –
сотни девочек, сотни мальчиков.
Женщин, мужчин – разноглазых, темно- и светловолосых,
мой род продолжается дальше – в моем собственном голосе.
Падать-вставать, падать-вставать:
я не могу упасть ниже подставленных ладоней праматери.
Поэтому я справлюсь, говорю себе, обязательно.
В мир явилась, за жизнь взялась как за гуж –
как мне теперь не сдюжить?
Я однажды стану ветром и уйду в века,
буду в коре дерева, в крыле мотылька.
Буду маленькая, как песчинка, но необъятней Вселенной,
и потомков своих подхвачу, и себе усажу на колени.
Падать-вставать, падать-вставать – я неваляшка!
Такой меня вылепили, отлили, выстругали из деревяшки.
Деревяшка-древо, корни до центра Земли –
Я чувствую, как они в крылья переросли.

 

Как Циолковский

Я, как Циолковский, мечтаю полететь,
Но полетят когда-нибудь потомки.
Мне остается лишь на них смотреть,
Поддерживая с неба громом ломким.

Мы, глядя ввысь, не отводили взгляд
И строили фундаменты из пепла.
Теперь молюсь: пускай они летят,
Пускай, как мы, от пыли не ослепнут.

Отсыпь им счастья, Боженька, с лихвой,
Чтобы их мир стоял и не шатался.
Как в крепость пусть войдут к себе домой,
Чтобы никто до слез не ошибался.

Они должны быть лучше и смелей,
Достраивать все выше небоскрёбы;
Мы положили первый слой камней,
Чтоб им не мокнуть в тающих сугробах.

Пусть наши жизни крутит карусель,
А им останется спокойствие и сила.
Их время означать будет капель,
Что нас весной с ума совсем сводила.

Руками их от страха заслоним,
Чтобы не знали слез они и горя.
И все же - все же - мы расскажем им,
Какими тихими быть могут наши зори.

Избави, Боже, их от зла и тьмы:
Пусть стороной обходит их всё это!
Но, всё-таки, расскажем лучше мы,
Что самый темный час – перед рассветом.

Пускай все это будут лишь слова!
Ни разу в жизни пусть урок не пригодится!
Беда пройдёт, исчезнет, миновав,
И выберет потомков счастья птица!



3 Устинова Валерия (Мурино, ИТМО)

1. "Дисс на Деда Мороза"

Здравствуй, Дедушка Морозик, борода из ватафак —
Скоро я тебя прикончу и засуну в катафалк,
Все твои меха и шубы отберу как контрафакт,
А твоих седых лошадок распродам на потроха,

Потому что мне ты снова ничего не подарил:
Ни игрушку, ни конфету, ни пожухлый мандарин
У меня давно нет бати, нету просто никого,
У меня есть только братик — он не родственник, а вор —

Мы живем с ним в нищем гетто, грустно прячемся в домах,
Дед Мороз, дружище, где ты, я же так тебя ждала
Каждый год под елкой плачу — проверяю раз в два дня —
Ничего; ты лживый ларчик, бородатый разводняк

Ну и всё, патлатый щеня — берегись, безликий жук
Я встаю на путь отмщенья — и из дома выхожу
Да, я свергну тебя с трона — ты теперь не Дед Мороз
Dead inside, морозный троллик, так, сосулька, dead нарост

Я сама тобою стану: буду радовать детей
Всех, кого ты бросил, старый, и забыл зимой в метель
Выхожу, встаю на лыжи: стылый смог; ненастный гул —
Я смогу дойти и выжить
Ты не смог
А я смогу

Буду им дарить цукаты, целовать им лоб во сне,
День за днем идти сквозь карту, рисовать тропу сквозь снег
Я сумею; справлюсь с дрожью; протяну сквозь вихрь нить
Я дойду, ведь кто-то должен
Кто-то должен

Их любить

2. "Я не одна"

Я не одна. Мосты перекрыли ямы.
Сердце — плакат, а надпись на нем — "Я/МЫ;".
Прочь, пустота, исчезни; прощай, my yummy —
Лед мой, прощай — пылай под поленьями.

Я — это все. Мы — зарево над Майами.
Схлынет январь, исчезнув за маем, и —
Будет рассвет. Отныне печаль моя не
Вырвет лучи — они неснимаемы.

___
* "Я/МЫ" — используется в составе лозунгов, выражающих солидарность/единение с чем-либо
** "my yummy" ("май ямми") — "мой милый"

3. "Сон"

И СНИЛС, и полис, и груды копий; уставы и горы дат...
Нам снился полюс... и руды копей; усталые города.

Здесь сканы доков, компы, экраны, и серверы, и порты...
Там скалы доков; там пыль, и краны, и северные порты.

Не телеком, а метель и кома, причалы и пелена —
Летели комом, летели комом; кричали и пели нам.

И офис спал... Мы не смертный город; не речь; не курганы тел...
Мы зов из скал... Мы несметный гомон.
Мы вечность.
Пурга.
Метель.