Прощение

Мужчина активного пенсионного возраста подходил к больнице. Там в паллиативной палате лежала его жена. Дети попросили навестить мать, и он согласился. Жене три года назад провели операцию, которая называлась — холецистэктомия, по-простому — удаление желчного пузыря. После этого, как снежный ком, нарастали болячки одна за одной. И вот полгода назад окончательный приговор — рак.

Мужчина зашел в палату, он не видел жену пятнадцать дней. В палате на трех человек жена лежала одна. Две другие кровати освободились буквально на днях, так как жильцы таких палат долго не задерживались тут. Он вообще не собирался приходить, но дети настояли. «Папа, как-то не по-человечески это. Иди сходи, попрощайся с мамой», — сказали они. И вот он тут.

Жена за эти дни совсем изменилась, он не узнал ее. На кровати лежала женщина с болезненно-желтой кожей лица, будто выцветшая, с редкими седыми волосами на голове. По современным меркам женщина была не совсем и старая — шестидесяти семи лет. Он растерянно смотрел на нее, слушая ее тяжелое дыхание с каким-то утробным хрипом, будто в горле у нее что-то клокотало и булькало.

В палату зашел врач, высказал слова соболезнования, сказал, что ему жаль, но уже началась агония, и счет идет на часы или минуты, так как никто не знает, сколько это может продлиться, но не более суток. Врач вышел, а мужчина остался. Присел на стул рядом с кроватью, посмотрел на часы и подумал, что сейчас посидит минутку и уйдет.

Женщина лежала с закрытыми глазами, все так же дышала с хрипами, рвано, тяжело. Но вдруг дыхание ее стало ровнее, она как бы затихла, прислушиваясь, и неожиданно открыла мутные глаза. Мужчина вздрогнул.

— Володя? Это ты? — голос женщины был внятный и тихий.
— Да, — выдавил из себя муж.
— Возьми меня за руку, пожалуйста, я хочу тебе сказать.

Ему совсем не хотелось брать жену за руку, но все-таки он откликнулся на ее просьбу и взял ее горячую и сухую ладошку. Женщина посмотрела на него мутными глазами и с трудом произнесла:

— Володя, помнишь давно... Ты меня ударил... Прости меня, сейчас я могу сказать, мне уже не так стыдно... Я виновата перед тобой... Прости...

Мужчина напрягся, и вдруг воспоминания, будто вешние воды, хлынули и затопили его. Он не просто вспомнил — он за тот миг, что говорила жена, снова пережил свою жизнь...

Вот он молодой, двадцатитрехлетний, едет с другом в автобусе. Вот на остановке впорхнули три смеющиеся девчонки. Из трех девушек он выделил только одну. Заговорил о погоде, а потом неожиданно для себя решил проехать вместе с ними и познакомиться более серьезно. Наташа ему понравилась сразу: голубые глаза, немного крупный нос, светлые длинные волосы — вся она была такая ладная и крепкая. В тот же день он и решил — моя!

Свадьбу сыграли, и жить они стали у ее родителей в двухкомнатной большой квартире сталинской постройки. Ему нравилось, как она его называла — Володя, не Вовка, Вова, Владимир, а вот как-то так, что в груди щемило от нежности — Володя. Буквы «о» в его имени приятно перекатывались, когда девушка произносила его, и он просил: «Скажи ещё — Во-ло-дя». А он так и звал ее — моя Наташка.

Родился сын, Наташка вся в малыше (кормить, купать, гулять). Он приходил домой с работы в суету и канитель, где теща и тесть, жена и маленький сын, и казалось, что ему там места нет. Наташка как будто отстранилась от него. А он тогда еще показывал, что она его жена — обнимет, прижмет к себе и мурлычет ей в ухо, что она его, только его Наташка.

События так сложились, что свой досуг он стал устраивать отдельно от семьи. Наташка с малышом, дома вечно тесть с тещей — в общем, рыбалка — это святое. А там и с одной пассией познакомился, сначала просто флиртовал, а после алкогольных вливаний само закрутилось. Но это же не в ущерб семье: Наташка-то только его, он же семьянин, а это так, временное.

А Наташка почувствовала сразу, что-то не так. Спросила как-то у мужа, а он сказал: не выдумывай, ерунда, мол, всё. Потому что твердо решил, что семейный быт будет устраивать только с ней, с Наташкой. Ещё после свадьбы решили активно копить капитал на свою жилплощадь. И в жизни вроде всё складывалось хорошо.
В новом микрорайоне строились дома, Владимир твердо шел к цели: покупка новой квартиры в новом микрорайоне, обустройство — это план-минимум. И он исправно благоустраивал быт, исправно исполнял супружеский долг и исправно заводил (ничего не значащие для него и его семьи, как он думал) сексуальные связи.
А Наташу грызли сомнения в верности мужа, она вся сникла, сердце терзалось в ревности. Ее не радовал ни переезд, ни вся суета с новой квартирой, ни новая беременность. Родилась дочь, подрастал сын — вот оно, семейное счастье! Только счастье какое-то однобокое получалось.
Наташа искала утешение от разъедающих ее подозрений. Устраивала какие-то раздражающие его сцены ревности, обижалась на мужа и не разговаривала неделями. Владимир давал отпор: «Что тебе не хватает? Скучно — езжай на дачу! Видишь, я для семьи стараюсь, для тебя — дура!»
Но сердце у Наташки не давало ей покоя, ныло и ныло от того, что откровения от мужа так и не дождаться, а женское самолюбие, подозрительность, недоверие рвали ее на части. Муж регулярно ездил на «рыбалку», а Наташка выла в подушку: «Разведусь! Не могу больше!»
Но вдруг нашла то самое утешение, которое успокоило ее сердце. Как-то тащила коляску из лифта до квартиры, и сосед по лестничной клетке, совсем молоденький юноша, помог — придержал дверь. Сделал пару комплиментов, сказал, что очень любит помогать молодым мамочкам. Наташка согрелась под его взглядом, встрепенулась сердцем.
А потом случилось то, что случилось... Сын в детском саду, дочка только уснула дневным сном, муж на работе, а она вышла вынести мусор на лестничную клетку. Дверь открыла одновременно с молодым соседом, с тем, кто помогал с коляской. Парень широко улыбнулся и, захлопнув дверь ее квартиры, втянул Наташку к себе.
— Ты чего? — только и успела выдохнуть.
А сосед уже прижал ее в коридоре своей квартиры к стенке, нежно поглаживая по груди, поцеловал страстно, дерзко. Наташка опешила, так и стояла, держа мусорный пакет в руках.
— Хочу тебя, давай это будет наш маленький секрет... Меня Максим зовут.
Сосед, не останавливаясь в объятиях и поцелуях, убрал мусор из рук Наташки, повернул ее спиной к себе, приподнял подол халата и сделал то, что называют сексуальной связью, не обремененной браком. Наташка опомнилась только когда, на автомате выбросив мусор, оказалась в своей квартире. Щеки горели, сердце трепыхалось. Ярко ощущала страсть и тепло совсем не мужниных рук на своем теле.
Через несколько дней всё повторилось — страстно, дерзко, остро. Наташка расцвела, она почувствовала, что кому-то очень нужна, симпатична, что возбуждает страсть в таком юном мальчике. Всё повторялось с завидной регулярностью: без обязательств, без разговоров, без каких-то планов... Просто секс с соседом в коридоре его квартиры, что жил за стенкой.
Муж, уезжая с ночевкой на рыбалку или охоту и встречаясь периодически с разными женщинами, не сразу понял и почувствовал перемены в жене. Ему даже нравилось, что Наташка похорошела, как будто засветилась вся, глаза горели радостью. А потом вдруг резко понял: «Наташка-то уже не только моя!.. Убью с-ку!»
Поразмыслив и поостыв, решил сначала понаблюдать, подумал: вдруг ему показалось, вдруг свои терки с мимолетными увлечениями решил переложить на святое — семью! Думать о том, что у его Наташки кто-то есть, было тяжело, да что там тяжело — невыносимо. Владимир стал злым, раздражительным, отчужденным. А Наташка, наоборот, будто отпустила мужа, не устраивала сцен, не истерила, как, бывало, с раздражающими претензиями.
В тот день он возвращался чуть раньше и, свернув от лифта к своей квартире, увидел, как из соседней двери выпорхнула его жена и юркнула к себе в квартиру. Всё промелькнуло перед глазами за пару секунд, но этого было достаточно, чтобы все пазлы в голове Владимира сложились: «Наташка с соседом! Вот же с-ки... Убью обоих! «Наташка краем глаза видела, что кто-то вышел из лифтового холла, но думала, никто ничего не заметит. Она еще стояла в коридоре квартиры, когда дверь резко открылась, и ворвался муж. Глаза, лицо — всё пылало яростью. Владимир прорычал в самое лицо жене, что убьет ее вместе с соседом-хахалем, и ударил ее с размахом кулачищем. Размахнулся для ещё одного удара, но увидел, что жена сползает по стенке на пол, заваливаясь на бок.

Он резко дернул ее, ставя на ноги, халат треснул, а Наташка от этого рывка пропечаталась еще раз головой об стену, и как-то после удара обмякла. Было непонятно, то ли потеряла сознание, то ли просто дезориентировалась от происходящего. Ярость, клокотавшая в муже, всё-таки настигла жену еще одним ударом в живот. Наташка утробно охнула, непроизвольно вскинула руки, прикрывая живот.
— Не надо, Володя, не надо! Я беременная!
— Что?! От него?! От кого беременная?! Говори, с-ка!
Он хотел еще раз ударить, но сдержался. Разулся и пошел в ванную, долго мыл руки, умывался холодной водой, приходил в себя.
Наташка сидела на полу в коридоре, по лицу расплывался синеватый отек, живот заныл, да что живот — всё тело болезненно сжалось, и между ног потекло что-то горячее. Дрожащими руками женщина коснулась внутренней стороны бедра и потом поднесла руку к заплывшему лицу — рука была в крови.

— Ох, ой, а-а...
— Чего раскудахталась? — из ванной вышел муж, посмотрел на жену, сидевшую в луже крови.

В комнате заплакала проснувшаяся дочь, совсем еще годовалая крошка. Жена стонала и охала, трогая руками кровавое пятно между ног. Владимир растерялся, в голове вспыхнуло, что так ведь и посадить могут, если с женой что случится. Действовал четко, по-армейски: набрал телефон скорой, назвал адрес, слегка замялся, когда спросили, как и что произошло, но потом, жестко посмотрев на жену, продолжил: «Жена беременная, стало плохо, упала, ударилась головой, началось кровотечение. Я только пришел с работы и вот сразу вызываю скорую, потому что случилось всё полчаса назад!»
Дальше так же расчетливо и четко: намочил полотенце, приложил к распухшему лицу жены, другим полотенцем вытер кровь с ее рук, пошел успокаивать дочку, позвонил тёще и тестю, рассказал всё так же, как и при вызове скорой помощи. Подложил под голову жены свою куртку, Наташа всё ещё стонала, особо не реагируя на действия мужа.

Приехала скорая, помог погрузить жену на каталку, вернее, на носилки, потом завернул дочку в одеяло, хотел поехать вместе с женой и ребенком на скорой в больницу, но фельдшер категорически был против того, чтобы брать сопровождающего с грудным ребенком. Но после того, как выяснилось, что нести носилки, кроме фельдшера и женщины-напарницы, и некому, согласился. Владимир помог вынести жену к машине скорой помощи, женщина-фельдшер, взяв дочку на руки, шла следом.
Всё закрутилось в тот день, связалось каким-то гремучим узлом эмоций, переживаний, черных мыслей. Беременность не сохранили, следователь приходил интересоваться, почему так произошло, тёща взяла заботу о сыне и дочке на себя, пока шли разборки и с милицией, и с отношениями между Натальей и Владимиром.

Когда эмоции немного улеглись, когда Наталья не стала писать заявление на мужа и спокойно несколько раз подтвердила, что да, действительно сама упала, упала потому, что стало плохо, что муж помог; когда Наталью уже выписали и вся семья оказалась дома под одной крышей, Владимир осознал и решил — никакого развода! А раз решил, то и озвучил всё жене:
«Значит так! Разводиться, Наташка, я с тобой не буду и тебе не дам со мной развестись! Не рыпнешься никуда! Но жизнь твоя райская закончилась! Ты думаешь, я так легко рогатым ходить буду? Нет! Чтоб на алименты не подавала, буду давать кое-какие деньги на твоих ублюдков, а дальше сама!»

— Володя, ты что? Это же твои дети!
Муж и так знал, что дети его, но измена жены почти на его глазах всё еще бурлила черной местью в душе.
Жена как-то спокойно всё приняла — и его угрозы, и последующее разделение бюджета. Оба сделали для себя какие-то выводы, и их семейная жизнь потекла совсем в другом русле. Для растущих детей, для своих стареющих родителей, для знакомых, друзей, сослуживцев их отношения казались идеальными. За всем этим фасадом жили бок о бок два человека, которые были обижены друг на друга, обижены предательством, недоверием, подозрением. Непрощение поселилось в их сердцах, и это непрощение проецировалось на всю их дальнейшую жизнь. Как накипь на старом чайнике, в сердцах этих двоих наслаивались раздражение, цинизм, осуждение и зависть ко всем, у кого было не так, как у них.
Почти сорок лет общение было сведено к грубым претензиям друг к другу, едким оскорблениям и раздражению. Владимир оставил всех своих пассий, ревностно следя за женой и чисто по-мужски думая: если будет регулярно исполнять супружеский долг, то выбьет все мысли о других из ее бестолковой головы. Да только если б эти действия для укрепления супружеских связей были изначально не омрачены его изменами, возможно, и не разъедала бы их обоих обида...
Мужчина дернулся, сидя на стуле, посмотрел на руку жены, что держал в своей руке, и положил ее поверх простыни. Посмотрел на часы, потер переносицу и понял, что прошло меньше минуты, как он сел на стул рядом с женой в этой больничной палате.
— И ты меня прости, Наташа, — хрипло, но громко сказал мужчина.
Женщина закрыла глаза, тихо вздохнула и дернулась резко всем телом. Владимир быстро встал, хотел позвать врача, крикнуть детям, что сидели в коридоре, но горло сдавил спазм, ноги приросли будто к полу. Он смотрел, как тело жены прошло волной ещё раз, еще раз дернулось, тяжелый утробный вздох, похожий на рык, вырвался из груди — и всё затихло.
Владимир первый раз видел таинство смерти, первый раз так вот присутствовал при последнем вздохе близкого человека. Удивление и растерянность накрыли новой волной, что это всё — жизнь покинула тело, тело его Наташки. Вошли дети, сын обнял отца за плечи, дочь плакала над матерью, а он — муж, крепко зажмурившись, трясся в сухих рыданиях.
Горечь этих мгновений растекалась где-то глубоко в груди (или душе) умиротворяющим прощением. Мужчина посмотрел на взрослых детей, на жену и ясно осознал, что свет их первых, чистых отношений никуда не делся. Иначе почему, глядя на остывающее тело жены, не было ни обид, ни злости, ни претензий, ни раздражения? Тихая скорбь, благодарность за детей разрасталась нежностью в его сердце, покрывая и своим, и ее прощением.


Май 2026г.