Худхуд

В тот вечер над Машкалем небо было янтарно-золотистого цвета, и призывы с минаретов уже растаяли в дыму очагов, когда крылатый гость опустился на подоконник дома купца Идриса ибн Салама. Окно выходило в переулок седельщиков, на третьем этаже дома, чуть кренившегося к соседу, как кренятся старые дома, и было распахнуто потому, что Саида, жена купца, не выносила, когда запах жареного лука оседал на занавесках.
Птица влетела на усталых крыльях, сделала один круг по комнате тяжёлым полётом существа, для которого долгие странствия уже невозможны, и опустилась — почти упала — на край медного подноса, где была разложена еда. Серая, ни голубь, ни ворона, с перьями цвета нечищеного котелка и жёлтым, чуть скошенным глазом, глядящим вбок, как смотрят те, кто привык уклоняться от брошенного камня.
Идрис задержал ладонь с хлебом на полпути ко рту.
— Милостивый, — выдохнула Саида, — оно говорит.
— Мир этому дому, — действительно произнёс гость. Слова выходили негромкие, отчётливые, словно из горла, всегда чуть простуженного. — Мир каждой душе под его кровом, в том числе и коту, у которого хватило мудрости быть в этот час не здесь.
Мунир, девятилетний сын Идриса, уронил ложку в чечевицу.
— Отец, оно разговаривает.
— Я слышу.
— Что нужно птице за нашим столом?
— Простите, — сказал гость и переступил с лапы на лапу так, как переступает человек, замёрзший в дороге. — Горсть крошек, если есть лишние. Пару оливок. Я лечу уже третьи сутки без еды, и я не молод.
Идрис был из тех, кто всё взвешивает — мешки фисташек, верёвки, настроения соседей, — и он взвесил теперь существо, сидящее перед ним. Существо казалось безопасным. И оно было, кроме того, измученным. В левом крыле дрожь, которую невозможно было не заметить.
— Откуда летишь? — спросил он.
— Оттуда, где есть когти.
— И куда?
— Туда, где их пока ещё нет.
Саида уже отломила лепёшку и протягивала её птице. Та приняла подношение с почти человеческой учтивостью, склонив голову прежде чем взять.
— Сегодня ты переночуешь здесь, — сказала она.
— Жена, — сказал Идрис.
— Только сегодня. Посмотри на него.
Идрис посмотрел. Существо ело и при этом прикрыло один глаз — так старики прикрывают, когда вкус именно тот, какой и должен быть.
— Одна ночь, — сказал Идрис.
Это случилось в раджабе. К концу шаабана гость оставался в доме.
Он спал на маленьком балконе, где находились глиняные кувшины, и не просился внутрь, хотя в холодные утра было слышно, как он осторожно прочищает горло — с деликатностью гостя, не желающего никого тревожить. Саида приносила ему тёплое молоко — снисхождение, которого она не оказывала собственному мужу. Гость благодарил всякий раз так, будто его спасли от смерти; быть может, и в самом деле спасли.
Имя его, сказал он, — Худхуд: что было своего рода шуткой, потому что так в деревнях называли любую птицу его породы; но домашние стали повторять это имя без задней мысли, как повторяют любое прозвище, если оно слетает с губ достаточно часто.
Сложилось — никто этого не предлагал — следующее: Худхуд сделался спутником Мунира в его уроках. Мальчик не был глуп, но рассеян: его мысль бежала водой по любому ближайшему руслу. Худхуд садился на спинку стула и тихо щёлкал клювом всякий раз, когда рука Мунира тянулась к окну. Он повторял с ним стихи, которые надлежало запомнить. Он поправлял произношение слов, с которыми учитель не справлялся два года. Он никогда не повышал голоса.
— Этот гость для тебя слишком хорош, — сказал однажды Идрис сыну, наполовину смеясь, наполовину нет. — Ему бы учить сыновей визирей.
— Он говорит, я достаточно умён, — ответил Мунир.
— Так и говорит, — сказал Идрис.
Ночью Идрис увидел во сне птицу и проснулся до рассвета с пересохшим ртом.

Началось это, как всегда начинается, с пустяков. Сначала он пожаловался на запах. От Худхуда впрямь шёл лёгкий душок — нечто среднее между влажной шерстью и сухой гвоздикой; но это была не вонь, и она была в доме с первого дня, когда Идрис не замечал её. Потом он пожаловался на ночные звуки. Худхуд во сне издавал горлом такой звук, с каким опорожняется старая бочка — медленно, с присвистом. Потом он стал жаловаться, что гость учит мальчика тому, чему его, отца, самого учить не просили.
— Он наполняет ребёнка, — говорил он Саиде. — Завтра ребёнок скажет нечто, чего я не пойму, и посмотрит на меня так, словно чужой в этом доме — я.
— Он помогает ему.
— Он его укладывает, — сказал Идрис. — Как портной — чужую ткань.
Саида продолжала раскатывать тесто и не отвечала.

Идрис начал тогда тот тихий поход, какой ведут люди, знающие за собой неправоту и желающие, чтобы неправота длилась медленно — настолько медленно, чтобы ни один  поступок нельзя было выставить им в счёт. Он каждый день чуть отодвигал миску с водой от миски с зерном. Он оставлял дверь балкона приоткрытой холодными ночами в надежде, никогда не выговоренной вслух, что гость поймёт намёк и улетит. Когда Худхуд простудился и три дня не мог говорить, Идрис заметил мимоходом, что климат Машкаля, как видно, стал нелюбезен к южным птицам, и не разумнее ли, пока ещё есть сила в крыльях…
— Я никуда не полечу, — сказал Худхуд, когда вернулся голос. — Мне некуда.
— У всякого есть куда, — сказал Идрис.
— Это говорит тот, кому всегда было куда.

Идрис не ответил. С той ночи его неприязнь стала такой, которой уже невозможно было прикинуться чем-то другим. Он начал говорить о госте так, как иные говорят о затянувшейся болезни в доме, — с терпением, с видом смирения, с решимостью, что это, в конце концов, должно закончиться.
И вот в один из первых прохладных дней шавваля, когда пыль наконец улеглась на улицах и торговцы стали приносить с холмов гранаты, Идрис вернулся в дом один. Саида увела мальчика к своей сестре за реку; они не вернутся до сумерек. Идрис вышел на балкон. Гость сидел на краю своего деревянного ящика, голова чуть запрятана под крыло, и дремал в углу косого солнца.
— Худхуд, — сказал Идрис очень мягко.
Птица открыла жёлтый глаз.
— Я думал, — сказал Идрис и опустился на низкую скамеечку медленно, как опускаются возле очень больного. — Я думал, что мы с тобой друг друга не поняли. Я был резок. Прости меня.
Птица не шелохнулась.
— Ты устал, — продолжал Идрис. — Это видит всякий. Ты устал с первого дня. Ты пришёл сюда, потому что боялся, а мы — я — не дали тебе того покоя, который тебе причитался. Существо как ты должно быть свободно от страха хотя бы в конце. Разве нет?
Птица чуть наклонила голову.
— Я подумал, — сказал Идрис, — и понял, что тебе нужно то, чего я раньше не догадался бы тебе дать. Тебе нужен покой. Настоящий. Не сидение на одной лапе с открытым глазом. Не это вслушивание в двери. Я дам тебе это. Я обязан. Из — не скажу «любви», слово слишком велико, — из уважения.
Он принёс с собой свёрток чистой холстины, очень белой, пахнущей сундуком, в котором Саида держала зимние одеяла. Он расстелил холстину на досках балкона, разглаживая её ладонями, словно расстилал коврик для намаза.
— Иди, — сказал он.
Птица не пошла.
— Иди, — повторил он, и голос был так тих, что прохожий, услышав его сквозь щели балконных досок, принял бы за голос отца, успокаивающего ребёнка, испуганного грозой. — Я не сделаю тебе больно. Я понял, наконец, как надлежит поступить. Это малое дело. Малое милосердие. После него тебя никто и ничто не потревожит. Ни кот. Ни сквозняк. Ни приоткрытая дверь ночью. Ты уснёшь, и тебе не нужно будет ни во что вслушиваться. Никогда. Иди, Худхуд. Иди ко мне.
Он протянул обе ладони раскрытыми вверх, с терпением человека, у которого впереди весь вечер. Птица помедлила и перепрыгнула на холстину, потому что устала, потому что голос был добр, и потому что есть существа, которые не умеют отказать, когда им предлагают в обеих ладонях.

Когда Саида вернулась с мальчиком в сумерках, балкон был пуст. Холстина была сложена и убрана. Идрис у стола мыл руки в медной чаше, очень тщательно, между каждым пальцем.
— Где Худхуд? — спросил Мунир.
— Улетел, — ответил Идрис, не поднимая головы. — Сказал, что пора. Поблагодарил. Просил передать, что ты стал хорошим учеником и не должен останавливаться из-за него.
Мальчик постоял мгновение в дверях. Потом вышел на балкон и стал смотреть в переулок седельщиков — на дым очагов, на первые звёзды. Он не заплакал. Он был уже в том возрасте, когда некоторый род слёз больше невозможен.
За его спиной, в комнате, отец продолжал мыть руки — с великой бережностью, словно на них было нечто, требующее не усилия, а только времени.