Держись, это скоро закончится...

В час, когда рвётся небо на клочья,
И земля, обожжённая, стонет в пыли,
Кто-то шепчет: «Держись, это скоро закончится…» —
Но часы, как свинец, на руках залегли.

Над деревней — лишь дым, да обугленные крыши,
Где вчера ещё смех раздавался живой,
Где качались качели, и дети так пылко
Убегали за бабочкой летней порой.

Мать в тряпьё завернула младенца дрожащим,
Прижимает к груди, будто щит, будто крест.
В глазах — не страх, а какая-то странная ясность,
Словно знает: в ней — продолжение всех.

А в окопах — мальчишки, почти что подростки,
Что читали про подвиги, верили в честь,
Теперь видят, как падают рядом ровесники,
Как земля впитывает их первую кровь и их весть.

Один пишет письмо — карандаш надломился,
«Мама, я жив… пока… береги себя…»
Строчка дрожит, обрывается, в сердце забилась
Та надежда, что выше огня и свинца.

Где-то поезд ползёт, набитый до крыши
Ранеными, стонами, дыханьем больным.
Сестра протирает лица, шепчет неслышно:
«Потерпи, родной, ты не один, ты храним…»

Вечер падает пеплом на край горизонта,
Звёзды — как вспышки, как чьи-то глаза.
Тишина — но она ещё хуже канонада:
В ней слышнее шаги тех, кто не придёт никогда.

Старик у пепелища гладит кота обгорелого,
Тот мурлычет — и в этом вся правда земли:
Жизнь цепляется за ниточки тонкие, серые,
За тепло, за дыханье, за крохи любви.

И когда затихает последний обстрел,
Когда ветер развеет пороховой туман,
Кто-то встанет, поднимет глаза в небеса —
И прошепчет: «Мы вынесли. Мы — не обман».

В сердце — шрамы, в памяти — лица и даты,
В горле — ком, что не сгладиться много лет.
Но рассвет всё равно наступает когда-то,
Даже если его уже не ждал свет.