Держись, это скоро закончится...

В час, когда разрывается небо на клочья,
И страдает земля под губительной ночью,
Кто-то шепчет в пыли: «Это скоро пройдёт...»
Но свинец на часах замедляет свой ход.

Лишь удушливый дым над сгоревшей деревней,
Где звучал ещё в прошлом наш смех ежедневный.
Где скрипели качели, и дети гурьбой
Убегали за бабочкой вслед голубой.

Мать сжимает младенца в изодранном платье,
Словно крест, укрывая в надёжном объятье.
В её взгляде — не страх, а священная весть:
В этом крошечном теле — бессмертие есть!

А в окопах — мальчишки, совсем ещё дети,
Что о подвигах славных читали в газете.
Рядом падают насмерть ровесники их,
Оставляя всю боль для седых и живых.

Кто-то пишет письмо, карандаш надломился:
«Мама, я ещё жив…» — он к листку наклонился.
Строчка робко дрожит, но в груди у бойца
Жива вера, что выше огня и свинца!

Санитарный состав пробирается тише,
Стоном раненых он переполнен по крышу.
А сестричка им шепчет сквозь грохот и дым:
«Потерпи, мой хороший, ты Богом храним…»

Серый пепел ложится на край горизонта,
Звёзды смотрят, как чьи-то глаза из-за фронта.
Тишина стала хуже любой канонады:
В ней шаги тех, кому не дождаться награды.

Гладит старец кота на золе пепелища,
Хоть вокруг только смерть и пустые жилища.
Кот мурлычет — и в этом вся правда земли:
Жизнь цепляется даже за крохи любви!

И когда завершится последний обстрел,
Ветер сдует туман и кровавый удел.
Кто-то встанет и вскинет глаза в небеса:
«Мы всё вынесли! Кончилась зла полоса!»

В сердце — шрамы, а в памяти — лица и даты,
В горле — ком, не прошедший сквозь дым и утраты.
Но рассвет над землёю взойдёт всё равно,
Даже если казалось, что всё сожжено!