Подборка стихов на Золотом Руне 11 мая 2026

Я старше…   

***

Я старше по стуку сердца,
по памяти, по тоске,
по строчкам, что горше перца,
по замкам, что на песке.

Но то, что есть между нами,
не знает ни губ, ни плеч.
Его, как порыв цунами,
нельзя ни во что облечь.

Пока ещё где-то возле
слова, что не в глаз, а в бровь,
и только лишь после, после
они попадают в кровь.

Очищенные от смуты,
разнеженные в тепле…
И нет ни одной минуты,
какая не о тебе.

Пусть вся эта паранойя
развеется страшным сном...
Храни тебя Бог, родной мой,
на этом пути земном.

***

Угадала тебя из сна ли я,
из той жизни ли ты воскрес,
и зачем – до сих пор не знаю я,
но ты нужен мне позарез.

Взгляд нахмуренный, вид насупленный,
и душа – потёмки одни,
необласканный, недолюбленный,
ты мои освещаешь дни.

Не Наталия я, Касталия,
не живу, а как будто сплю,
и люблю ли тебя, не знаю я,
но мне кажется, что люблю.

А когда всё исчезнет в пламени
и в дыму неземных дорог,
вспоминай меня, обнимай меня,
отыскав между этих строк.

***

Брать слова у кобылы сивой,
умываться живой водой,
быть божественно некрасивой,
не по возрасту молодой.

Это всё до смешного можно,
никакой тут не нужен маг.
Расступаются все таможни
пред корабликом из бумаг.

Заживает любая ранка,
улетучивается тоска.
Ничего нет прочнее замка,
что из воздуха и песка.

И чего себя ни лиши я –
всё в составе моей крови.
Не у страха глаза большие,
а у радости и любви.

Пусть я даже тебя не вижу,
мимо губ протекает мёд,
всё равно никого нет ближе.
Тот, кто любит, меня поймёт.

***

Не пеняю я на отражения,
что черты завяли, отцвели.
Внешность не имеет отношения
никакого к истинной любви.

И сильна давно уже не ими я,
не уловки молодость нам длят.
Тут совсем не физика, а химия
чем-то одурманивает взгляд.

Не понять причины одурелости,
тронешь – и останется пыльца.
И необъяснима тайна прелести
старых черт любимого лица.

Мы глядим совсем не на наружности,
а куда-то вглубь, насквозь и над...
Бог задумал нас для высшей нужности,
для стихов, сонетов, серенад.

Мы живём давно средь этой данности,
ходим средь Пьеро и Коломбин...
Это не имеет срока давности.
Возраста не имут, кто любим.

***

Не надо ничего взамен.
Я душу не унижу торгом.
В снегу увижу цикламен –
и молча захлебнусь восторгом.

Как выжил этот херувим –
сама беспомощность и нега?
Нет, всё же неостановим
порыв любви из льда и снега.

Цветок не знает, что нельзя
расти в такой температуре.
Но такова его стезя –
он расцветёт, хотя бы с дури.

Вот так и я, живу, дрожа,
какими чарами заклята?
О уцелей, моя душа,
в холодной изморози взгляда.

***

Люблю тебя легко и млечно,
когда лишь воля и покой,
так высоко, сверхчеловечно,
в октаве ноты нет такой.

И если вспыхнет вдруг канистра,
твой облик грубо изменя –
слова из низкого регистра
не долетают до меня.

Тебе туда не дотянуться,
где пребываю я порой,
и очень просто разминуться,
когда речей не слажен строй.

От окрика любого злого
любви поникнут лепестки...
Скажи мне ласковое слово,
чтоб снова сделались близки.

***

Слов крупицы твои коплю,               
добавляю из сна я...
Я больше жизни тебя люблю.
Ты говоришь: «Я знаю».

Не пригублю твоих нежных век,
тайну в душе похерю.
Ты самый главный мой человек.
Ты говоришь: «Я верю».

Я ж и без этого знанья живу
и без ответной веры.
С киви счищаю нам кожуру,
ставлю на стол фужеры.

Я не в силах вернуть апрель,
не удивлю нарядом.
Но ты, главное, знай и верь,
что если что – я рядом.

***

Ночное моё причастье –
луны лимонная долька.
Для полного полусчастья
её не хватало только.

Когда зима окружает,
когда пустота, бездружье,
то ночь мою украшает
то лунное полукружье.

Слежу я за ним с тревогой,
чтоб тучи его не съели,
чтоб что-то в судьбе убогой
хоть теплилось еле-еле.

Ночное моё оружье,
которым мечту спасу я...
Пусть только лишь полукружье –
а дальше я дорисую.

Пусть только лишь тень былого,
того, чему не чета я.
Лимонная долька слова…
А дальше я домечтаю.

***

Немного коньяка в загашнике нашлось.
Пусть этот тост украсит серость буден:
за то, что не сбылось, за то, что не пришлось,
за то, что никогда у нас не будет.

Пройдёт немного дней, и месяцев, и лет –
мы встретимся на этом самом месте.
За то, чтоб вечер тот оставил вечный след.
За нас с тобой, хотя мы и не вместе.

Я пью с тобой, хоть мы на разных берегах
реки, куда нельзя войти нам дважды.
Но ты живёшь в моих бесчисленных строках,
и как домой в мой стих заходишь каждый.

Я пью с тобой, хотя я знаю, что не пьёшь,
но это просто повод обратиться, 
сказать, что я люблю, что это не убьёшь,
что ты всегда свободен, словно птица.

***

Каждый предан кому-то и кем-то,
каждый кем-то любим и забыт.
Не имеет значенья – богема
вкруг тебя или тягостный быт.

Я как все, а быть может, и хуже,
пока в руки пера не беру.
Вы увидите вроде бы ту же,
лишь черты, что случайны, сотру.

И прорежется голос мой птичий,
и всё то, что взамен и зато,
и увидите десять отличий,
а быть может и даже все сто.

Я способна на максимум счастья,
я надолго его растяну,
несмотря на тоску и ненастье,
на болезни, года, седину...

Но какие бы тяготы, путы
не велели б меняться чертам –
я тебя никогда не забуду,
я тебя никогда не предам.


Я ухожу…

***

Зимы, похоже, бита карта,
я ей машу рукой: пока!
Я ухожу, как снег из марта,
и сердце стукает: кап-кап…

О, как отмерены нам скупо,
как хлеб блокадною порой –
родные лица, руки, губы,
неповторимой речи строй.

Как этим хочется упиться
и мёpтвoй хваткой удержать...
Не даться cмеpти, в щель забиться,
любовью сердце ублажать.

Но каждый cмеpтный – oбpечённый,
его не месяц сторожит –
привычный дpoн как коршун чёрный
над спящим городом кружит.

Под музыку полночных взpывoв
я научилась засыпать
и без пpoклятий и надрывов
над прошлым хoлмик наcыпaть.

***

Что-то случилось с душой.
Только что пела, играла,
и – словно стала чужой,
холодом вея с астрала.

Словно закрылся сезам,
створки захлопнув навеки,
больше не веря слезам
даже в родном человеке.

Что-то случилось со мной,
с неба обдав холодиной,
в этой ночи земляной,
где ни души ни единой.

Словно споткнулась во мгле
о безвоздушие тверди,
и все цветы на земле
заголосили о смерти.

***

Коньков отброс и склейка ласт
последние снимают путы.
Никто как видно не подаст
стакан воды тот пресловутый.

Да ладно, тоже мне беда.
А Лорка – тот просил «лишь руку»...
Но ни рука и ни вода
не остановят смерть-старуху.

Стакан воды уж как-нибудь
сама подам себе из крана.
Туда уже протоптан путь,
хотя ещё как будто рано.

Но с каждым годом всё одней
на этом свете – вот беда-то...
Умру в какой-нибудь из дней.
Кто будет помнить эту дату?

***

Как хороша была любовь.               
Такая нежная.
То в кровь с закушенной губой,
то безмятежная.

Такую только и лелей,
спасай от сирости.
Но крону обкорнали ей,
не дали вырасти.

Её любимый задушил
руками голыми,
словами душу засушил
её бесполыми.

Она смирилась, приняла
игры условия
и как лекарство приняла
его бессловие.

Она считала всех живых
своими детками
и укрывала от чужих
своими ветками.

Но обрубили ей листву –
и мы ограблены.
Сродни убийству, воровству –
во что мы втравлены.

Любовь осталась лишь в стихах
как тень от прошлого.
Случайно или впопыхах,
прошу, не трожь его.

Как хороша была любовь,
как зелена была...
А всё ж послали на убой.
Не надо нам было.

***
Тихо вылез карлик маленький 
И часы остановил. 
                А. Блок

Бой часов, словно звон колокольный
по всему, что любили с тобой...
Как он ранит тоскою невольной –
нас с часами неравный тот бой.

Как похож он на ритм сердечный,
стук условный: откройте, свои!
Вечный бой… а покой — тоже вечный.
Это всё, что несут нам бои.

Буду строить свой карточный домик
и песочные замки лепить,
пока вылезет маленький гномик,
дав отмашку, что хватит любить.

Я кукушке заклеила дверцу,
на часах навсегда «без пяти».
Пусть стучит только маятник сердца,
прозревая иные пути.


Я помню…

***

Мой мир глубинный, густонаселённый,               
любимыми из прошлого забит.
Всем место есть в невидимой вселенной.
Никто из них не умер, не забыт.

Смотрю на них в наставленный бинокль,
бинокль души, что много зорче глаз.
Ответьте мне, вам так же одиноко ль
там без меня, как мне теперь без вас?

И пусть сейчас я нахожусь не с теми,
и дни мои отныне ни о чём,
но легче мне, когда родные тени,
вздыхая, дышат за моим плечом.

Они моей судьбы первопричина,
в кромешной мгле на свет поводыри.
Моя любовь почти неразличима,
она – тепло, разлитое внутри.

И тишина становится домашней,
уютно обнимающей, как плед.
Снег прошлогодний или день вчерашний
во мне навеки оставляют след.

***

Лежала я спиной на санках,
глазами упираясь в небо,
где папа, окликавший: «Нанка!»,
исчез в ночи, как будто не был.

И брат, что в старенькой ушанке
катал меня на Провиантской,
качнувшись на дощечке шаткой,
растаял в преисподней адской.

Был небосвод звездами вышит
незримой вечности рукою.
Всё предначертанное свыше
писалось звёздною строкою.

Я помню, как тогда лежала,
спиной на санках, глядя в небо,
а жизнь безжалостно бежала,
там исчезая так нелепо.

Я видела своих любимых,
ещё не встретившихся въяве,
нездешней силою губимых,
рассеянных в небесной яме.

В тот миг я словно взрослой стала,
мне было страшно не по-детски.
«Я не отдам тебе..» – шептала,
и мысли были злы и дерзки.

***

Мы, глядя в небо, смотрим в прошлое.
Те звёзды уж давно погибли,
но их лучи, быльём поросшие,
святятся, как слова из библий.

Вот так и люди, в землю скрытые,
сквозь толщу забытья земного,
свои нам души незарытые
лучами посылают снова.

Их нет, их нет, и всё же есть они,
самой вселенной бумеранги,
как «Ностальжи», как песня «Yesterday»,
что льют бальзам на наши ранки.

О где вы, где вы, я не ведаю,
но вглядываюсь в даль ночную,
и, кажется, что жизнь отпетую
отныне сызнова начну я.

***

Звоню в твой рай из ада своего.
Ты можешь обходиться без всего,
но без меня тебе там невозможно.
Ты умирал бы снова каждый день…
А здесь со мной твоя живая тень,
небес преодолевшая таможню.

Я для тебя на свете рождена.
Я не вдова, по-прежнему жена.
Дышу тобой, пишу и вспоминаю.
Сама себя за плечи обниму,
что нет тебя – доныне не пойму,
твою подушку ночью приминаю.

Я засыпала на твоей руке,
как будто уплывала по реке,
кровать была морскою бригантиной…
Когда моё терпение сдаёт,
когда меня рутина достаёт,
то я спасаюсь этою картиной.

***

Я проснулась с дыханьем твоим в унисон
и объятьем ещё и ещё...
Это ты? – я спросила сквозь сладостный сон,
ты ответил: – А кто же ещё?

Так меня обнимала доверчиво тьма
и так явственно голос был твой,
что не знаю – сошла ли я вовсе с ума
или ты в самом деле живой?

Я тянусь к тебе всем напряжением жил,
пробиваясь сквозь залежи льдин...
Этот сон называется «прошлая жизнь»,
ты оттуда ко мне приходил.

***

Ты спрашивал меня: «Где мама?»
Я отвечала: «Скоро будет»,
(хотя кладбищенская яма
давно её в себе остудит).

Но надо было соглашаться
и потакать во всём больному,
чтоб мог он чем-то утешаться,
чтобы не резать по-больному.

И я глушила опасенья,
дурачила, не дрогнув бровью,
своею ложью во спасенье,
а сердце истекало кровью.

Судьбы не кончится вендетта,
хоть восемь лет, как без тебя я.
Как хочется воскликнуть: «Где ты?»,
и, чтобы память усыпляя,

сказал бы кто-то: «Скоро будет.
Он вышел только ненадолго.
Не думай ни о чём, ну, будет,
ведь вот лежит его футболка».

И я беру и зашиваю
как жизнь, что расползлась, по шву я.
И вот как будто бы живая,
хотя давно уж не живу я.

Поглубже боль свою упряча,
переживаю воскресенье.
О жизнь, морочь меня, дурача,
прекрасной ложью во спасенье.

***

Мне вспоминаются твои руки,               
твоё плечо.
Мне было в их тесном привычном круге
так горячо.

Я утыкалась в твою ключицу,
в её проём,
и верилось, что беды не случится,
пока вдвоём.

Казалось, что будем своё объятье
всё длить и длить,
и смерть не сможет свершить изъятье,
нас разделить.

Я прижималась что было силы,
чтоб между тел
не просочился сквозняк могилы,
не завладел.

Но оказалась она сильнее
связи земной,
и ты ушёл, мой любимый, с нею,
а не со мной.

***

Опадают жизни, рвутся связи,
выпадает снег и снова тает.
Мы всегда уходим восвояси
и следы позёмка заметает…

Отзовись из прошлого, дружочек,
оброни хотя бы полсловечка.
«Стонет, стонет сизый голубочек...»
Что же говорить про человечка?

Улицы с домами оживают,
именами прежними зовутся.
А стихи мои к тебе взывают
и к тебе сквозь годы рвутся, рвутся…

Как бельё с верёвки рвётся ветром,
как из клетки в небо рвётся птица…
Промелькнула жизнь коротким метром.
Не успели мы с тобой проститься…

***

Вспоминаю на их могилах,               
усмиряя свою тоску,
как судьба отнимала милых,
отрезая жизнь по куску.

Очень больно, что я не с ними,
что руины взамен гнезда,
но никто уже не отнимет
то, что отнято навсегда.

Под луной одной настоишься –
и серебряной станет прядь…
Ничего уже не боишься,
если нечего здесь терять.

И живу, судьбе вопреки я,
что устала меня стращать.
Мои мёртвые дорогие
будут в снах меня навещать.

Этим прошлым, что я питалась,
я пыталась себя облечь.
То немногое, что осталось,
пуще жизни своей беречь.

Я-то думала, я свободна,
никому не принадлежа,
и душа ни на что не годна,
но она всё жива, душа. 

И несёт свою жизнь как в клюве
корм беспомощному птенцу,
и боится, поскольку любит,
и любовь ей опять к лицу.

***

Снег летит навстречу или               
тополиный пух,
или чей-нибудь к могиле
отлетевший дух,

ничего там не ответит,
сколько ни кричи.
Золотой фонарик светит
мне в глухой ночи.

Я люблю летящих листьев
плавные круги.
Жизнь от прошлого очистив,
что-то сбереги,

что не тает, не сгорает,
видится во сне,
солнца бликами играет
на речной волне.

Я укроюсь словно в гроте
в сень лесных планет...
Сколько нежности в природе,
в людях столько нет.