Начерчу я звёзды на стене

Начерчу я звёзды на стене,
Когда перестану видеть небо:
Пускай они напоминают мне
О прожитых мною чудах света.
Своим почерком корявым,
В темноте, в глуши, в душе,
Зажгу я нечто небывалое —
Пылинки магии на стене!

Мерцает грифель, крошится мелок,
Дрожит рука — огнём полна;
Ведёт созвездья между строк,
Где тишина изъедена до дна.
Им не сиять на куполах собора,
Не плыть по бархату знамён —
Но в летописи мела и простора
Я сам — и зритель, и канон...

Я вывожу излучины и тени,
Вдыхаю в точки бледную зарю,
И каждая — как колыбель в нетленной
Невидимой реке, по которой я плыву.
Мои созвездья — это птицы
Над городом, уснувшим в молоке,
И лица тех, кому не возвратиться,
И нежный профиль в лёгком уголке.
Я рисовал им лоб, ключицы,
И пряди, пахнущие чабрецом;
И звёзды сыпались, как тонкие ресницы
С невыплаканного, сокровенного — лицом.

В углу, где мрак особенно сгущён,
Где штукатурка помнит дрожь,
Я вывел лик, исходящий из икон, —
Несущий пламя, дарящий рожь.
Он смотрит в комнату беззвучным взором,
Сквозь мел, въевшийся в узоры,
И крестится душа перед дозором
Моей рукотворной авроры.
А рядом — озеро, и лодка,
И некто, спящий на корме,
И всё плывёт легко и кротко
По нарисованной воде.
Я окунаю пальцы в эту воду,
Где мел смешался с тишиной,
И чувствую: дают благую оду
Родные тени за стеной...

И вот тогда распахиваю вежды —
Не те, что здесь, а те, что глубже век, —
И вижу: мир, срывающий одежды,
Преображается в живой ковчег.
Я отрываюсь от поверхности шершавой,
Где только что чертил карандашом,
И уношусь неведомой державой,
Где каждый блик становится лучом!

Я в облаках из звёздной пыли таю,
Лечу сквозь Млечный Путь, как лёгкий дым;
Планеты, словно бусины, считаю,
И говорю с Юпитером седым.
С высот Вселенной вижу, как песчинки
Стекают с гор небесных в чёрный зев,
Как в норы, скрытые в нежной паутинке,
Зарылся свет — и вот он, новый сев.
Там время сыплется вечной крошкой,
Там даже пустота облечена
В живую плоть, где каждая дорожка —
Из млечного струится волокна.

А после — спускаются долины,
Где высится хрустальная изба;
Где тишина, как воск, течёт с вершины,
Где память — не раба, а ворожба.
Там мамин голос вплетается в кометы,
Там детский смех рассыпан, как горох;
Там каждый звук рождает самоцветы,
И каждый вдох — не выдох, а пролог.

И в этом странствии нет края и начала,
Нет разделенья на реальность и мираж:
Ведь всё, что здесь душа моя венчала,
Давно уже вошло в мой звёздный стаж.
Я собираю в горсть лучи и судьбы,
Сгребаю свет с небесного стола,
И понимаю: всё, что было грубым,
Преобразила белая зола
Той самой магии, что на стене дрожала,
Когда я корявым почерком чертил...
И вот теперь она вселенной стала,
Где я парю над бездной без перил!

Когда ж я устаю парить в эфире,
Я возвращаюсь в комнату, где мел
Всё так же крошится в подоконной шири,
Где сквозняки колышут теневой предел.
Глаза открыв, я вижу на стене:
По-прежнему горят мои созвездья,
Но в каждой точке светится извне
Небесный мёд, добытый в междузвездье.

Текут они по тропам вестным,
По нерву выбеленной простыни,
И каждая звезда — как всплеск невесты
Из недопитой чаши синевы.
Горят они фосфором детства,
Прожжённой лампой в час ночной —
Тем, что душа впитала прежде
У бездны, дышащей луной.
Горят июльским сенокосом,
Смородиновым чутким сном,
Разбуженным под летним плёсом
Купанием под решетом
Дождя, что сыпался на плечи,
На крышу, мокрую, как шёлк...
И я черчу всё то, что лечит,
И всё, что в памяти прочёл...

Мой мел искрится радугой усталой —
Лазурь, кармин, золото и алость:
Рисую то, что память не сказала,
Во что душа оделась в малость.
Я обвожу зелёным контур детства,
Лиловым — сны, багряным — боль утрат,
И краски, словно верное наследство,
На стенах белых плавно говорят:

Здесь бабочка сплелась с кометой,
Здесь ландыш превратился в Млечный Путь,
Здесь всё, что было болью, стало светом,
И в каждой точке — чья-нибудь живая грудь
Вздымается дыханием туманным,
Когда ведёшь по контуру рукой...
И кажется, что космос, Богом данный,
Вот этим мелом собран в мой покой!

Слеза течёт по штукатурке старой,
Смешавшись с крошкой звёздного огня;
Я понимаю: никакою карой
Не выжечь пламя, что выбранит меня
За всё, что утекло водой сквозь пальцы,
За каждый недосказанный упрёк —
Я собираю искры, как скитальцы
Сбирают свет в заплатанный мешок.
И этот жар, как тёплый хлеб из детства,
Как запах яблок, спрятанных в чулан,
Мне помогает до конца согреться
И выйти к руслам выбеленных стран:

Где тишина стоит, как позолота,
Где каждый штрих — присяга свету звёзд —
Там начинает тонкая работа —
Преображаться в то, что ты принёс:
Я становлюсь прозрачным и тягучим,
Как млечный сок, что катится с кистей,
Я становлюсь пространством неминучим,
Где места нет для мёртвых новостей —
А есть лишь трепет, грифельное эхо,
И запах извести, смешавшейся с мечтой,
И радость, что приходит без помехи,
И грусть, что остаётся сиротой...

Когда погаснут, осыпаясь пылью
Молочных рек в безмолвной нищете,
Я очерчу по контуру их былью —
И оживут на высохшей воде.
Когда устану любоваться ими
И веки сомкнёт свинцовый груз,
Они взойдут ростками золотыми
Сквозь это братство пламени и уз.

Но память — приливы света,
То свеченье, что мы нарекли;
Та музыка, где душа согрета
До того, как в себя мы полегли.
Пылинки магии тихо оседают,
Жемчужной покрываясь сталью,
Когда пелена иллюзий там спадает,
Даря пронзительные дали —
Останется пригоршня неба
На кончиках мечты, в тиши,
И рукой выводятся при этом
Мои нездешние зоркие черты.

Пускай рассвет сотрёт гримасы
Ночных светил своим крылом —
Душа запомнит эти трассы,
Что пролегли нетленным сном.
И в час, когда погаснут свечи тела,
И смолкнет сердца метроном,
Я разверну, как свиток белый,
Свой звёздной вязью пыльный дом!
И в этой книге, корявым слогом,
Где точкой — каждая звезда,
Прочту, как лился по дорогам
Луч тихий, ставший навсегда.

И вновь, когда сойдётся мгла слепая,
И мир забудет, как горит в окне
Надежда, что, как девочка босая,
Танцует на остывшей простыне,
Я встану тихо, как свеча живая,
Возьму мелок и, словно в полусне,
Продлив мгновенье — светом обрастая,
Начерчу я звёзды на стене!