Главы 17, 18, 19. Бешеная Белль

Глава 17

За окном садилось солнце. Канзасское солнце, чужое, слепое, равнодушное. Поселение называлось Додж-Сити, хотя настоящего города не было — так, скопление столбов, досок, грязи, пьяных скандалов и амбиций. Уайатт Эрп сидел в своем кабинете, который пахнул пылью, старыми протоколами и виски, пролитым на пол еще прошлым шерифом, не успевшим допить перед пулей. На столе лежал револьвер — чистый, смазанный, заряженный шестью словами убеждения. Эрп смотрел на него, но видел другое: Джима Рида, распластавшегося в пыли равнины у Лас-Куэвас.

Джимми Кэрнс, заместитель, сидел напротив и грыз карандаш. Ему было двадцать три, и он считал, что жизнь — это очередь за приключениями, в которой он простоял слишком долго. Светлые волосы торчали из-под шляпы, как солома из чучела, а веснушки делали его похожим на мальчишку, который случайно нашел кольт Lightning на дороге.

— Шериф, — сказал Кэрнс, выплюнув щепку, — вы когда-нибудь видели повешенного?

— Видел.

— И как это?

— Долго, — ответил Эрп, не меняя выражения лица. — Если веревка плохая.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял Бэт Мастерсон, снявший шляпу, но не спешивший ее надевать — словно хотел дать всем присутствующим время оценить его шрам над левой бровью. Он был одет в черный сюртук, как на похороны, и от него пахло деньгами, добытыми неправедным путем.

— Эрп, — сказал Мастерсон, входя и закрывая за собой дверь. — У тебя здесь воняет... Как в морге.

— Это Джимми накануне съел тухлую говядину. Садись, Бэт.

Кэрнс обиженно надул губы, но промолчал. Мастерсон опустился на стул, закинул ногу на ногу и уставился на Эрпа с выражением человека, который уже знает, о чем пойдет речь, но делает вид, что ждет сюрприза.

— Я думал о Хардине, — сказал Эрп.

— Все о нем думают, — кивнул Мастерсон. — За его голову обещано четыре тысячи. Вопрос в том, кто из нас додумается первым. Иначе...

— Иначе его пристрелит какой-нибудь идиот, которому просто повезет... Больше, чем нам.

Мастерсон усмехнулся криво, одними уголками губ, и спросил:

— Ты видел его в деле?

— Видел. Он быстрее меня.

— Это не делает его быстрее пули.

— Это делает его живучее, — возразил Эрп. — Хардин пережил три перестрелки, где остальные четверо продырявили воздух. И он не дурак. После того как застрелили Хикока...

— Дикого Билла застрелили во время карточной игры, со спины, — перебил Мастерсон. — Это не перестрелка. Это убийство.

— Хардину плевать на разницу. Он уже сообразил, что здесь каждый ковбой с револьвером мечтает получить его голову на блюде. Он сюда не придет.

Повисла тишина. Кэрнс перестал грызть карандаш и теперь просто смотрел на шерифа, пытаясь понять, куда тот клонит.

Эрп встал, подошел к окну. На улице какой-то пьяный мексиканец торговался с проституткой из-за цены, и оба орали так, будто решали судьбу нации.

— А что, если не он придет к нам, а мы пойдем к нему? — спросил Эрп, не оборачиваясь.

Мастерсон прищурился.

— Ты предлагаешь отправиться в Техас?

— Да, я предлагаю тебе найти его... Как частному лицу, — поправил Эрп. — Но если что, мы поможем.

— Как охотнику за головами?

— Награда за Хардина — четыре тысячи долларов. Губернатор Техаса подписал ордер еще в прошлом году. Только никому не хватает либо ума, либо яиц.

Мастерсон медленно кивнул.

— А ты где будешь?

— Здесь. У меня контора, заместитель, который вяжет узлами жевательную резинку по пять центов вместо преступников. Я прикрою тебя с тыла — информация, фальшивые документы, оружие, если понадобится... Если Хардин каким-то чудом сунется в Канзас — я его встречу. Но к нему ты поедешь один.

— Почему не вдвоем?

— Потому что нас двоих он почует за десять миль. Тебя одного — за три. Но если ты убьешь его один, ты станешь легендой.

Кэрнс наконец решился вставить слово:

— Шериф, а я? Я-то что буду делать?

— Ты будешь сидеть здесь и не сжигать кабинет, Джимми. И если кто-то спросит, где Бэт Мастерсон — скажешь, что он уехал в Новый Орлеан лечить печень.

— А если спросят, где шериф?

— В сортире. У шерифа проблемы с кишечником.

Мастерсон хохотнул. Смех у него был сухой, как треск сухой ветки.

— Вы серьезно, шериф?

— Я всегда серьезен, Джимми. Ты просто не привык к этому, потому что я улыбаюсь раз в год, как арканзасский крокодил. Что скажешь, Бэт?

Мастерсон достал из кармана сигару, раскурил ее, не торопясь. Дым поплыл к потолку, закручиваясь в спирали, похожие на веревки для виселиц.

— Джон Уэсли Хардин, — произнес он задумчиво. — Самый быстрый ствол в Техасе. Убил семнадцать человек. И это только тех, кого посчитали.

— Девятнадцать, — поправил Эрп. — Еще двоих после того, как ты в последний раз открывал газету.

— Боже правый! И ты хочешь, чтобы я поехал один, без звезды, без подстраховки, и привез его сюда в наручниках?

— Я дам тебе семнадцать с половиной долларов на еще один кольт. Но я хочу, чтобы ты привез его в мешке, — сказал Эрп. Лицо его было спокойно, как у человека, который уже все решил. — В наручниках или в мешке, мне плевать... Ты получаешь две тысячи, я получаю две тысячи. Но ты еще получаешь славу, если она тебе нужна.

Мастерсон выпустил дым в потолок и усмехнулся той усмешкой, которая делала его похожим на техасского грифа, высматривающего падаль.

— А знаешь, Эрп, — сказал он, вставая, — иногда я думаю, что ты страшнее всех этих Хардинов и Джеймсов вместе взятых. Потому что они стреляют, когда злятся. А ты стреляешь, когда считаешь деньги.

— Это комплимент?

— Это диагноз. — Он надел шляпу, поправил сюртук и направился к двери. На пороге задержался.

— Если я поеду в Техас — а я, черт возьми, поеду, потому что две тысячи не валяются на дороге — кого мне искать первым?

— Ищи Уайлда Билла Лонгли. Он может знать, где Хардин прячется... Скажешь ему, что ты от меня. И что если он не поможет — я лично приеду и объясню ему разницу между дружбой и трупным окоченением.

— Красиво, — кивнул Мастерсон. — У тебя талант к убеждению, Эрп. Жаль, что ты не пошел в политику.

— Я еще пойду в политику, — ответил Эрп, не поднимая глаз. — Просто моя политика будет тяжелее пули и короче жизни.

Дверь закрылась. За окном мексиканец наконец ударил проститутку, она взвизгнула, и кто-то выстрелил в воздух — просто так, для порядка.

Кэрнс почесал затылок.

— Шериф, а правда, что Мастерсон однажды застрелил индейца, который чихнул за его спиной?

— Правда, — сказал Эрп и взял револьвер, взвешивая в руке. — Но тот индеец чихнул громко. И с ружьем в руках.

— А, ну тогда ладно. — Кэрнс помолчал, потом добавил: — А вы не боитесь, что он не вернется?

Эрп поднял на него глаза. Взгляд его был пуст, как пересохший колодец.

— Все мы не вернемся, Джимми. Вопрос только в том, сколько ведер воды успеем вытянуть до этого. А для чего — догадайся сам...

Он положил револьвер на стол, взял руку и начал писать письмо. Письмо не имело адресата — он писал для того, чтобы занять руки. Потому что даже у человека, который убивал людей и хоронил друзей, руки иногда начинали дрожать, когда он думал о Техасе. О жаре. О пыли. О запахе крови, который въедается в доски салунов так же прочно, как в память.


Глава 18

Свитуотер возник из техасской равнины без предупреждения, как возникают все городки, выросшие не вокруг форта и не у переправы, а просто потому, что кому-то надоело ехать дальше. Пятнадцать деревянных строений, церковь без шпиля, кузница, салун «Пыльное седло» и бескрайнее небо над головой — такое огромное, что городок казался не поселением, а опечаткой в рукописи прерии, которую автор поленился исправить.

Джон Хардин приехал сюда на третьи сутки после разговора с Майрой Рид. За ним тянулся хвост — федеральный ордер, выписанный после инцидента в Команче, где он застрелил помощника шерифа, пытавшегося его разоружить. Инцидент был неприятный и совершенно, по мнению Хардина, излишний — он собирался просто покинуть город, но помощник проявил настойчивость, а настойчивость Хардин не уважал.

В Свитуотере он снял комнату над кузницей — строением без вывески, где пахло окалиной и навозом, а стены дрожали всякий раз, когда кузнец бил молотом по наковальне. Этот звук Хардину нравился: он заглушал другие, менее приятные.

На третий вечер он сидел в углу «Пыльного седла», пил пиво и читал. Он сидел так уже не первый год, и, казалось, сама вселенная привыкла к этому зрелищу: сгорбленная фигура, книга, стакан. Но в этот вечер что-то изменилось. Воздух в салуне сделался плотным, словно перед грозой, хотя небо за окнами было чистым.

И тогда вошел... призрак?

Он вошел не через дверь — точнее, Хардин не видел, как дверь отворялась. Просто в один момент пространство у барной стойки уплотнилось, словно свет керосиновой лампы на секунду преломился под неверным углом, и возникла фигура. Молодой человек, лет двадцати пяти, с бледным лицом и аккуратными темными усиками, одетый в сюртук, который когда-то был модным, а теперь выглядел так, словно его долго хранили в сундуке. На левой стороне груди темнело аккуратное круглое отверстие, обожженное по краям.

Хардин моргнул. Фигура не исчезла. Она подошла ближе и села напротив — без приглашения, как когда-то Майра.

— Мистер Хардин, — произнес призрак голосом, звучавшим не в ушах, а где-то внутри головы, словно воспоминание о звуке. — Я Дэвис Татт. Вы, вероятно, слышали обо мне.

Хардин отложил книгу. Его правая рука легла на край стола — рядом с револьвером.

— Я слышал о человеке по имени Дэвис Татт, — сказал он медленно. — Его убил Дикий Билл Хикок в Спрингфилде в шестьдесят пятом. Спор у них был из-за карточного долга. Одна пуля вошла в сердце. Татт выстрелил первым, но промахнулся. Хикок — нет.

— Приятно, что меня помнят, — сказал призрак. — Хотя, должен заметить, ваша версия не совсем точна. Я не промахнулся. Я вообще не стрелял.

Хардин чуть наклонил голову. Его бесцветный взгляд изучал отверстие в груди собеседника с тем же холодным интересом, с каким изучают музейный экспонат.

— Не стреляли?

— Револьвер дал осечку. Я нажал на спуск, боек ударил по капсюлю, порох не воспламенился. Такое бывает, если патрон старый. — Призрак Татта помолчал. — Хикок не дал мне второго шанса.

— Хикок не дает вторых шансов, — заметил Хардин. — Я встречался с ним в Канзасе. Мы разошлись… полюбовно.

— Я знаю. Я наблюдал.

Хардин обдумал эту реплику. Его пальцы чуть сжались на краю стола, но голос остался ровным:

— Вы наблюдали за мной?

— За всеми, кто носит револьвер. Это мое проклятие... или развлечение. Еще не решил. — Призрак Татта чуть улыбнулся, и улыбка эта была печальной, но не злой. — Я пришел предупредить вас, мистер Хардин.

— О чем?

— О свидетелях.

— У меня не бывает свидетелей. Я всегда проверяю.

— Не тех свидетелей, которые видят. Тех, которые помнят. — Призрак наклонился вперед. — Мертвые помнят все. И мертвые иногда говорят... Не с судьями — с другими мертвыми. И молва расходится. Я слышал такие разговоры. О вас говорят много... Особенно один человек.

— Кто?

— Тот, кого вы убили в Наварро.

В салуне стало очень тихо. Хардин не шевелился. Его лицо осталось таким же неподвижным, как всегда.

— Мейдж, — произнес Хардин.

— Он ищет вас, — подтвердил призрак. — Не для мести... он не злой. Он просто хочет, чтобы вы знали: револьвер был незаряжен.

— Это я уже знаю. Мне сообщили.

— Сообщили, да... Но вы не признали. — Призрак поднял руку, и на мгновение Хардину показалось, что сквозь бледные пальцы просвечивает пламя керосиновой лампы. — Вы все еще считаете, что поступили правильно. В этом ваша сила, мистер Хардин. И в этом ваша беда.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что я вижу вас насквозь. — Призрак Татта чуть улыбнулся. — И потому что вы один из немногих, кто может меня услышать. Большинство живых глухи. А вы… вы сидите в полумраке, пьете пиво и читаете книгу, как будто это может что-то изменить. — Он помолчал. — Мне это нравится.

Хардин долго смотрел на призрака, и в его бесцветных глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на неуверенность.

— Чего вы хотите? — спросил он наконец.

— Ничего. — Призрак встал. — Просто хотел познакомиться. И еще хотел сказать: когда пробьет ваш час, не стреляйте. Просто не стреляйте. Возможно, это единственное, что имеет значение.

— Мой час еще не пробил.

— Знаю. — Призрак начал таять, распадаясь на свет и тень. — Но он ближе, чем вы думаете... И еще кое-что.

— Да?

— Женщина, которую вы ждете, уже в городе. Она ищет вас вторую неделю. Будьте с ней… — Призрак запнулся, подбирая слово. — …человечны. Насколько сможете.

Хардин остался один. Книга была открыта на Послании к Римлянам, глава тринадцатая, стих первый: «Всякая душа да будет покорна высшим властям». Он перечитал эту строчку трижды. Потом закрыл книгу.

В этот момент дверь салуна отворилась — со скрипом, с порывом теплого ветра, с запахом пыли и полыни, — и на пороге возникла она. Майра Ширли Рид.

Она была одета по-дорожному — пыльное платье, шейный платок, сбитые сапоги. Волосы выбились из-под шляпы, на что-то темнело — то ли грязь, то ли синяк. Но глаза — серые, холодные, с тем особым прищуром — горели огнем, который Хардин запомнил с первой их встречи.

— Я долго искала вас, — сказала она, подходя к его столу и садясь без приглашения. — Вы сказали — «если понадоблюсь, не колеблясь». Я понадеялась, что это включало «и сменить маршрут».

— Включало, — ответил Хардин. — Вы нашли меня.

— Вы не очень хорошо прячетесь.

— Я не прячусь.

Майра взяла его стакан с пивом, понюхала, сморщила нос и поставила обратно.

— Я голодна. Закажите мне виски и что-нибудь, что можно есть.

Хардин жестом подозвал бармена — сутулого малого с равнодушным лицом.
— Виски для дамы. И тарелку бобов с мясом.

— У нас сегодня нет мяса, — буркнул бармен.

— Тогда просто виски и бобы.

Когда заказ был сделан, Майра откинулась на спинку стула и впервые за все время позволила себе расслабиться. Плечи опустились, пальцы расцепились.

— Я продала отцовский скот, — сказала она. — Триста голов. Деньги в банке в Остине. Я теперь независимая женщина.

— Поздравляю.

— Не с чем. Независимость — это когда тебе не нужно искать человека, который стреляет без предупреждения.

— А вам нужно?

— Мне нужно. — Она отпила виски, когда бармен принес стакан. — Мне нужно, чтобы рядом был кто-то, кто понимает. Не осуждает. Не спрашивает. Просто знает.

— Как мне кажется, я подхожу под это описание.

— Поэтому я здесь.

Они просидели так около часа, говоря о том, о чем говорят люди, которые не виделись месяц, хотя кажется, что прошла целая жизнь. Она рассказывала о Джиме — о том, как он умер, как смеялся за секунду до выстрела, как упал и не выпустил повода, и лошадь протащила его футов двадцать, прежде чем остановиться. Рассказывала сухо, без слез, но с той особой интонацией, какая бывает у вдов, уже выплакавших все и теперь просто перебирающих факты. Хардин слушал молча, не перебивая.

— Тот, кто его убил, — закончила она, — я догнала его через неделю. Он сидел в салуне в Браунвуде и хвастался своим выстрелом. Я вошла с винчестером. Он даже не успел удивиться.

— Хорошо, — сказал Хардин.

— Что хорошо?

— Что вы не промахнулись. Что он не успел удивиться. Все это хорошо.

Майра посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы странный человек, Джон.

— Мне это говорили.

— Но вы единственный, с кем я могу говорить о мертвых, не чувствуя, что меня судят.

— Я никого не сужу. Это не моя профессия.

— А какая ваша?

— Я инструмент, — ответил он. — Инструменты не судят.

Она чуть улыбнулась, потом вдруг положила свою ладонь на его руку. Его кожа была холодной и сухой, как страница книги.

— Мы должны это отпраздновать, — сказала она.

— Что именно?

— Нашу встречу. То, что мы оба живы. То, что я богата, а вы все еще на свободе. Разве этого мало?

— Достаточно, — согласился Хардин.

И в этот момент Майра замерла. Ее лицо, только что расслабленное, мгновенно сделалось собранным, хищным.

— Что? — спросил Хардин, не повышая голоса.

— В углу, — сказала она одними губами. — У окна. Человек в сером жилете.

Хардин медленно, не поворачивая головы, перевел взгляд в указанном направлении. За столиком у окна сидел молодой человек — светловолосый, с лицом скорее дружелюбным, чем угрожающим. Одет он был как профессиональный игрок: серый жилет поверх белой рубашки, шейный платок с заколкой, кольцо на мизинце. Перед ним лежали карты, разложенные в пасьянс, и стоял пива.

— Кто это?

— Это Бэт Мастерсон, — сказала Майра. — Он приятель Уайатта Эрпа. Эрп просил Джима взять его в банду. Джим отказался.

— Он вас знает?

— Нет. Он меня не видел. Но он знает в лицо многих. И если он знает вас…

Хардин понимающе кивнул. Он слышал о Мастерсоне — стрелок из Канзаса, бывший охотник на бизонов, человек с репутацией скорее хорошей, но с револьвером, который выхватывал быстрее, чем большинство людей успевало моргнуть. И у него могли быть связи с маршалами.

— Он нас видел? — спросил Хардин.

— Вроде пока нет. Он занят пасьянсом.

— Тогда уходим.

Они двинулись к боковой двери — Хардин первым, Майра за ним, — стараясь не привлекать внимания. Но в салуне, как на сцене, каждое движение заметно. Бармен поднял голову, проводил их взглядом, но ничего не сказал. Посетители — два ковбоя у стойки и один, спавший в углу, — не обратили внимания.

Мастерсон поднял голову от карт. Он посмотрел на дверь, успевшую закрыться. На его лице мелькнуло узнавание. Он отложил карты и встал.

Хардин и Майра уже сидели в седлах, углубившись в темноту за салуном. Он держал поводья спокойно. Она чуть улыбалась — не весело, но азартно.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы просто уехать? — спросила она.

— Куда?

— Неважно. Уехать. Вдвоем.

— Нет, — ответил Хардин честно. — Но сейчас подумал.

— И?

— И я думаю, что Бэт Мастерсон уже стоит на пороге салуна и ищет нас взглядом. Поэтому давайте обсудим это позже.

Майра рассмеялась — тихо, коротко, но в этом смехе было больше жизни, чем во всех ее словах за последний час. Она пришпорила лошадь, и они поскакали прочь из Свитуотера, в ночь, которая пахла полынью и порохом.


Глава 19

Через два часа южнее, в овраге у реки Сан-Саба, Хардин и Майра сидели у костра, который они наконец позволили себе развести — небольшого, скрытого нависшим известняковым карнизом, так что дым рассеивался раньше, чем поднимался над гребнем. Лошади стояли в тени. Ночь опустилась быстро, и теперь звезды висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться.

Майра, прислонившись спиной к камню, смотрела на огонь. Хардин смотрел на нее, и что-то в его бесцветных глазах медленно, неохотно теплело. Не огонь — так, отблеск. Но для человека, который не подпускал к себе никого три года, и это было много.

— Если Мастерсон найдет нас, — сказал он, — я не смогу гарантировать вашу безопасность.

— Я не прошу гарантий. — Она чуть улыбнулась. — Я сама себе гарантия.

— Я знаю.

Они замолчали. Огонь тихо потрескивал, в этом звуке слышалось что-то почти мирное. Через минуту Майра сказала негромко:

— У нас одна проблема.

— Только одна?

— Сейчас одна. Мастерсон следопыт... Если он идет по нашему следу, он найдет нас рано или поздно. Это вопрос времени.

— Значит, — сказал Хардин, — мы должны сделать так, чтобы он нашел нас, когда мы будем готовы.

— Это еще что значит? Почему вы просто не убьете его?

— Это значит, что охота — это игра для двоих. Точнее, для троих. Мы знаем, что он идет за нами. Он знает, что мы это знаем. Теперь вопрос в том, кто первый ошибется.

Майра обдумала его слова.

— Вы предлагаете устроить ловушку. Зачем?

— Я предлагаю выбрать место. Не здесь. Не сейчас. Через неделю пути. К тому времени он нагонит нас. И тогда мы встретим его как хозяева, а не как беглецы.

— А если он приведет людей Эрпа?

— Мастерсон не приведет никого, — сказал Хардин с уверенностью, которую Майра пока не разделяла. — Он игрок. Ему не нужна толпа. Ему нужен выигрыш.

Она долго смотрела на него, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Вы знаете его. Я знаю вас. Посмотрим, кто из нас троих окажется умнее.

— И удачливее, — добавил Хардин. — Никогда не забывайте про удачу. Мне напомнил об этом один призрак.

— Вы верите в призраков?

— Я верю в предопределение. Но удача — это предопределение, которое работает быстро.

...Где-то за холмами, на расстоянии двухдневного пути, Бэт Мастерсон сидел в седле и разглядывал след от костра. След был старым — сутки, не меньше, — но он был. И вел он на юг.

Следопыт тронул коня. Он не торопился. Охота только начиналась, а хороший охотник знает: главное в преследовании — терпение. Дичь, загнанная слишком быстро, становится опасной. Дичь, которой дали время, начинает ошибаться.

И еще он знал другое. Женщина, которую он мельком видел в Свитуотере, не просто спутница. Она — часть уравнения. И ее тоже придется брать в расчет.

Неделю назад Техас встречал Мастерсона так же, как встречает всех, кто приходит с севера, — жарой, пылью и презрением. Городок под названием Форт-Уорт был лишь названием: форт сгорел еще до войны, а «уорт» здесь означало ровно столько, сколько готов был заплатить пьяный ковбой за бутылку виски и компанию на одну ночь.

Он спешился перед салуном — заведением, где стены помнили выстрелов больше, чем поле сражения. На вывеске красовался петух с перерезанной шеей, и это, видимо, должно было означать гостеприимство. Он вошел внутрь, и дверь скрипнула так, будто предупреждала всех: чужой.

За стойкой стоял человек, которого трудно было назвать барменом. Скорее, это был бородатый медведь в фартуке, случайно научившийся наливать виски. Бородача звали Билли, и он недолюбливал незнакомцев.

— Что будешь? — спросил Билли, меряя Бэта взглядом.

— Виски. И Уайлда Лонгли.

— Виски есть. Лонгли — смотря кто спрашивает.

Мастерсон положил на стойку доллар и собственный револьвер.

— Тот, кто может выпить это виски и потом спросить еще раз. А Лонгли нужен мне по делу, которое его касается.

Бармен посмотрел на револьвер, потом на лицо Мастерсона. Шрам над бровью сыграл свою роль. Билли усмехнулся беззубой усмешкой — половину зубов он уже лишился в прошлых перепалках.

— Сидит в задней комнате. Играет в покер с мертвецом.

— Это метафора?

— Это правда. Третий игрок — покойник. Лонгли не любит, чтобы ему мешали...

Мастерсон взял стакан, опрокинул виски в горло, даже не поморщившись. Поставил стакан на стойку, забрал револьвер и направился в заднюю комнату. За его спиной Билли прошептал что-то вроде «Господи, прибери еще одного».

Задняя комната оказалась кладовкой, переоборудованной в игорный зал. Лампы коптили, воздух был густым, как бобовая похлебка. За столом сидели двое: один живой, один мертвый. Живой был Уайлд Лонгли — тощий, с длинными седыми волосами и бородой, которая когда-то была рыжей, а теперь напоминала старую паклю. Он держал в руке карты, а на поясе у него висели два револьвера — оба с потертыми рукоятями, и оба заряженные.

Мертвый сидел напротив, откинувшись на спинку стула. Пуля вошла ему прямо в лоб и аккуратно вышла из затылка, оставив на стене пятно, похожее на абстрактную картину. Кровь уже засохла, но запах меди все еще витал в воздухе.

— Садись, — сказал Лонгли, не поднимая глаз. — Ты вовремя. Как раз вместо него.

Мастерсон сел сбоку. Стул скрипнул под его весом — скрипнул жалобно, как человек, которого заставляют делать то, на что он не подписывался.

— Ты убил его за карточным столом? — спросил Мастерсон, кивая на покойника.

— Он пытался мухлевать, — ответил Лонгли, наконец поднимая глаза. — А я не люблю мухлеж. Особенно когда проигрываю.

Лонгли сбросил карты на стол — там был полный стрит-флеш, который не помог бы покойнику даже на том свете.

— Зачем ты пришел? — спросил Лонгли. — Ты не из тех, кто ищет старых друзей для обмена воспоминаниями.

— Меня послал Уайатт Эрп... Мне нужен Джон Хардин.

Лонгли замер. Только на секунду, но Мастерсон заметил — левая рука Лонгли дернулась к револьверу, а потом вернулась на место.

— Хардин? — переспросил Лонгли с наигранным удивлением. — Джон Уэсли? Тот самый, который стреляет быстрее, чем ты пьешь виски?

— Но это не значит, что он неуязвим.

— Он такой для таких, как ты, — отрезал Лонгли. — И для таких, как я... Он демон. Настоящий демон. Я видел, как он убил троих в Рокдейле. Они выстрелили первыми, все трое, и все трое промахнулись. Он выстрелил четвертым — и попал в каждого.

— Ты пытаешься меня напугать? — Мастерсон улыбнулся той улыбкой, которая чуть была страшнее его обычного выражения лица. — Я пережил чуму, войну и собственную свадьбу. Хардин меня не напугает.

— Тогда ты глупее, чем я думал.

— Эрп дал мне твои координаты, — уклонился Мастерсон. — И обещал прикрыть с тыла.

— С тыла? — Лонгли рассмеялся. — Уайатт Эрп сидит в своем Канзасе и чистит звездочку. Ему наплевать, умрешь ты или нет. Ему нужно, чтобы Хардин перестал дышать. А каким способом — дело десятое.

Лонгли подошел к окну, затянутому грязной тканью. Через ткань пробивался свет — тусклый, как его совесть.

— Я знаю, где он прячется, — сказал Лонгли после долгой паузы. — Но если я скажу тебе, мне придется уехать из Техаса. Потому что Хардин узнает, и он придет за мной.

— Возможно, — кивнул Бэт. — Я дам тебе пятьдесят долларов и лошадь. И слово, что Эрп обеспечит твою безопасность в Канзасе.

— Слово Эрпа? — Лонгли скривился. — Слово Эрпа стоит столько же, сколько его звезда.

— Тогда слово Мастерсона.

Лонгли повернулся. Долго смотрел на гостя. Потом кивнул, словно нашел что-то в его лице — что-то, что не встречал уже много лет.