Тата

Дело было, конечно же, в Пицунде. Конец августа 84-го года. Все мои приятели уже разъехались, да и у меня осталось всего дня три-четыре до отъезда. Так что я в чемоданном настроении один бреду по пляжу, любуясь морем и соснами. И вдруг… вижу одинокую симпатичную девушку, сидящую у моря и читающую какую-то толстую книжку. Подхожу поближе, задаю какой-то дежурный вопрос типа «который час» или «что это за толстая книжка, которой интересуются такие симпатичные девушки».  Она поднимает глаза, улыбается и отвечает что-то вроде «это учебник по теории музыки». Улыбка хорошая, отвечает естественно, без пижонства. Приятная девушка!  Возраст, думаю, около 20-ти.  Ответ об учебнике дает право спросить об учебе и т.п. Все ясно, закончила 1-й курс Ереванской консерватории по классу фортепиано. 17 лет. Значит, с возрастом я ошибся, но это простительно, армянки рано взрослеют. Рассказывает, что собирается со 2-го курса пойти еще и в класс вокала. Почему и то, и другое? А потому что мама - пианистка, играет в оркестре оперного театра, а бабушка – певица, народная артистка Армении, а вторая бабушка – тоже певица и тоже народная, но уже Советского Союза. Робко спрашиваю про папу и дедушек. Папа умер 2 года назад, работал главным дирижером того же оперного театра, а дедушка – композитор.  Я впечатлен, говорю: «Ну у Вас и семья». Она смеется: «У меня-то что? Вот у моей ближайшей подружки дед – Председатель Совета министров Армении!»  Я говорю: «А что же Вас семья одну отпустила на каникулы?» - «Так и не отпустила. Мама со мной поехала, вон она лежит, метрах в ста отсюда». – «А что же вы раздельно лежите?» - «Скучно с ней, все время воспитывает, а мне и поговорить не с кем». – «Вот со мной теперь и будете разговаривать». – «Отлично!» - искренне обрадовалась она и улыбнулась. Красивая! На типичную армянку не похожа, нос прямой, брови вразлет, правда, талия не самая тонкая, с годами развезет, но пока все в порядке.
Познакомились. Зовут Татевик, можно Тата. Я рассказал о себе, только с возрастом наврал – сказал, что мне 31 (а по правде-то 38). Мог бы и еще больше скинуть, но надо быть реалистичным. Главное - уйти из возраста папы и мамы, маме-то 41, почти ровесница.
Разговор шел легко. Я старался понравиться, читал стихи, рассказывал анекдоты. Петь, правда, не решился. Она очень живо реагировала, смеялась, причем, что приятно, именно там, где надо. В общем, время пролетело быстро. Ей пора было идти. Я спросил, встретимся ли вечером, можем сходить в бар. Она рассмеялась: «Только если с мамой, потому что одну меня не отпустят». Я сказал, что мама меня не пугает и что я готов с ней познакомиться. Пошли к маме. Серьезная, неулыбчивая женщина. Неприязни не показала, но только потому, что понимает, что от мира дочь не отгородишь. А раз так, то пусть лучше солидный еврей (а она оказалась еврейкой по маме, народной артистке), чем юный волосатик с гитарой и сигаретой. Спросила, сколько мне лет. Ответил – 31. По глазам понял, не поверила, уж ровесников-то она опознать может, но промолчала.   В бар пойти разрешила, но не допоздна, причем она лично будет сидеть на скамейке у входа и ждать дочь. 
В баре мы с Татой слушали музыку, пили лимонад и кофе, вино мама учует, будут проблемы. Пригласил ее танцевать, она с радостью согласилась. Потом сидели, разговаривали. Подошел какой-то парень, пригласил ее танцевать. Она вспыхнула и посмотрела на меня, мол, что делать?  Я говорю: «Твое дело, хочешь - иди». Отказалась. Мне было приятно. Я заметил, что она еще не всегда понимала, как себя вести, что можно и что нельзя. Она еще не знала, что красота позволяет делать все, что хочешь. Со временем, конечно, узнает, но это будет потом. А пока только нащупывала свою манеру. После танца я попытался поцеловать ее в щечку в знак благодарности – увернулась, хотел взять ее за талию, чтобы проводить к столу – она убрала мою руку.
Вечером мы остались довольны оба. Я – тем, что провел его с юной и красивой девушкой, и теми взглядами, которыми нас сопровождали мужики в баре. Она – тем, что ей, наконец, не скучно, тем, что за ней ухаживают, тем, что она может чувствовать себя королевой.
В 10 часов спустились вниз, и я проводил их с мамой до дома. Назавтра я шел на пляж с надеждой найти Тату, и эта надежда оправдалась. Мы встретились, как старые знакомые, правда, она осталась со  мной на «вы», но попросила, чтобы я говорил ей «ты».
Я был не против. Опять разговаривали, купались, я учил ее плавать «с выдохом в воду», потом играли в пинг-понг, пили кофе, катались на водных лыжах, точнее, катался я, а она смотрела на меня с уважением. Я добросовестно втягивал свой, к счастью, пока небольшой живот и чувствовал себя почти Жан-Полем Бельмондо. Вечером опять были в баре, и опять мама ждала нас внизу.
Следующий день был последний, вечером они уезжали. А я улетал назавтра. Лежа в кровати, я долго думал о происходящем. Я понимал, что шансов у меня нет – слишком она юна и безгрешна. Да я и сам не хотел вторгаться в ее жизнь, пудрить мозги, кружить голову, даже если бы мог, а я не мог! Я понимал, что я запомню ее на всю жизнь, как и ситуацию. Но она забудет меня через несколько дней. Мало ли какой хмырь водил ее в бар и рассказывал анекдоты! И вот это мне не нравилось. Пусть у меня нет шансов, пусть ничего не было и не будет! Но я не хочу моментально испариться из ее памяти!
 И я решил написать ей стихотворение, причем такое, что она не могла бы его выбросить. Не просто «любовь – морковь, глаза - бирюза», а что-то из ряда вон. И вот я погрузился в творчество. Лежал и творил. Сочинил акростих, в котором из первых букв получалось ее имя – Татевик. Решил спать, но снова не мог уснуть, начал следующее, с отличной, как мне кажется, идеей. Придумывал, вскакивал, записывал, снова сочинял, снова вскакивал. Получилось хорошо. Пока не стану рассказывать подробно, увидите после. 
Спал несколько часов. Утром вскочил, чтобы бежать на пляж и увидеть ее, но обнаружил, что идет дождь. Значит, на пляже их нет. Пошел к ним домой, но никого не застал. Пошел искать по барам и кафе. В процессе хождения зародилась еще одна идея. Ходил, бормотал, записывал, зачеркивал. Завершил. И тут же увидел Тату. Она сидела с мамой и какими-то родственниками в одном из кафе. Я подошел, представился. Тата предложила мне посидеть с ними. Другой бы, может, и отказался, я – нет! Посидел некоторое время, оценивая ситуацию. Родственники смотрели на меня с любопытством, но в разговор со мной не вступали. Минут через 15 я тихо сказал Тате: «Ты знаешь, я тебе стихотворение написал». Она заинтересовалась, и я протянул ей листок с последним, написанным на ходу стихом. Вот этим.
 
Скорее, женщины, сюда!
Стихи сегодня продаю я.
Цена? За стих два поцелуя –
Почти бесплатно, господа.

Да не толкайтесь же, мадам,
Ведь есть и очередь, и список;
Здесь все без блата, без записок,
Ах, боже мой, как много дам!

Сюда целуйте и сюда,
Вот вам стихи за вашу плату.
Но, господа, кто видел Тату?
Да где же Тата, господа?

Я так надеялся, простак…
Стихов не хочет? Очень мило…
Ее цена остановила!
Но можно ль мелочиться так!?

Стихи попробуй напиши,
Необходимо вдохновенье.
Что поцелуй? Прикосновенье…
Стихи ж – движение души!

Непросто пишется строка,
В ней есть дерзанья и терзанья;
За все старанья, все страданья
Ужели плата высока?

Она прочитала до конца, подумала и сказала: «Не нравится». - «Почему?» - «Чересчур нахальное». Я понял, что она опять нащупывает свою манеру, не знает, как реагировать на мое весьма фривольное сочинение. Подождал пару минут и говорю: «Раз тебе не понравилось, то я тебе дам другое» и протянул листок с акростихом. Вот он.

То обольстительный чертенок,
А то вдруг ангел во плоти,
То королева, то ребенок,
Еще не кончивший расти.
Волшебна поступь, чуден лик,
И жар, и хлад в единый миг.
Как звать чертенка?

Тата прочитала, потом перечитала, покраснела и сказала: «Понравилось». – «Ну, слава богу!» - «А можно я дам маме почитать?» Я не возражал. Тата тихо сказала маме: «Мама! Мне Марк стихотворение написал. Хочешь прочитать?» Мама одарила меня оценивающим взглядом и взяла листок с акростихом. Прочитала, многозначительно кивнула и снова посмотрела на меня, но взгляд был уже другой – уважающий, но опасливый. Тем временем дождь кончился. Мы вышли из кафе и всем большим семейством пошли в прощальную прогулку.
Я сжимал в кулаке свое главное сочинение, которое должно было завершить спектакль. Улучив момент, когда мы с Татой слегка отстали, я сказал ей: «Поскольку тебе понравилось мое последнее творение, то я хочу подарить тебе еще одно». «Не надо» - сказала Тата. - «Почему?» - «Ты все испортишь». – «Никогда! - вскричал я. - Неужели ты думаешь, что я враг самому себе?»  И я торжественно вручил ей свой главный труд.

Мой ангел! Здравствуй, это я.
Неправда ль, странное начало?
Так непривычно прозвучало,
Здесь мысль есть тайная моя.

Стихи слагаю в тишине,
Чтоб в памяти твоей остаться;
Тебе теперь уж не расстаться
С воспоминаньем обо мне.

Меня б забыла вскоре ты,
Но обо мне порой напомнят
Лежащие в одной из комнат
В пыли стихов моих листы.

Стиха точеная строка,
Когда ее тебе писали,
Уж уничтожится едва ли,
Ну как поднимется рука?

Порой глазами пробежать
Иль пофорсить перед друзьями,
А после детям показать –
Смотрите, что писали маме.

Подумать только - этот стих
Стал фактом наших биографий,
Он, вроде старых фотографий,
Стал памятью для нас двоих.

Куда бы нас ни привели
Судьбы извилины (кто знает,
Быть может, жизнь нас раскидает
На разные края Земли),

Пусть длится долго жизнь твоя,
Меня не будет уж на свете,
Но разверни листочки эти –
Мой ангел! Здравствуй, это я!

Она прочитала, потом перечитала, потом еще раз, посмотрела на меня долгим взглядом увлажнившихся глаз и сказала: «Здорово! Понравилось!», потом помолчала и спросила: «Можно я покажу маме?»  Я пожал плечами: «Конечно». Тут как раз все родственники засобирались домой, чтобы паковать чемоданы, и мы остались втроем.  Тата сказала: «Мама! Марк еще одно стихотворение мне написал». Мама невозмутимо посмотрела на меня и промолвила: «Ну у Вас и производительность!» Потом взяла у Таты листок, села на скамейку  и приступила к чтению. Читала долго, как я понял, несколько раз, потом подняла глаза на меня и тихо сказала: «Ого!» - «Что «ого»?» – не понял я.  «Это даже не назовешь пробой пера. Это поэзия. Вы публикуетесь?» - «Нет, - признался я. - А что, Вам понравилось?» - «Очень. И стиль есть. И мысль. И воплощение. И весьма трогательно». Я просиял. Похоже, моя цель была достигнута: Тата никогда не выбросит эти стихи.
Пришло время прощаться. Тата робко поцеловала меня в щеку. Ее мама по-мужски пожала мне руку. Я сказал: «Тате надо обязательно побывать в Ленинграде. Это очень красивый город. Теперь у вас есть человек, которому можно доверить вашу дочь. Пусть приезжает на каникулы». Татина мама покачала головой: «Пообщавшись с Вами, я поняла, что именно к Вам-то мою дочь и нельзя посылать». И, наконец, улыбнулась. А я понял, что переубеждать ее бессмысленно.