Военный ноктюрн для скрипки

 
(Моему деду, Анатолию Захарову)

Бесприютна зима: ни двора у неё, ни кола,
И белеют снега, как листы довоенной тетрадки,
А у младшей сестрёнки моей два незримых крыла
Прорастают перо за пером сквозь худые лопатки.

И застыла она у границы далёкой страны,
Где законы вершат справедливые горние судьи,
И за муки, пугающе взрослые дети войны
Обретают в награду счастливые лёгкие судьбы.

Там где «наши» вернулись с победой, врага покарав,
И сравняли с землёю фашистское царство «Кощея»…
… В полумраке горела буржуйка – чугунный жираф
И тянула во двор несуразную длинную шею.

Порожденье войны, наш домашний диковинный зверь,
Голодающий зверь, бесконечно желающий корма.
Молчаливый свидетель бесчисленных наших потерь,
Приносящий тепло и сносящий невзгоды покорно.

Хриплый шёпот часов. Безыскусный военный уют,
Словно жизни людские крестами зачёркнуты окна…
Дома не было дров. Плыл мороз, нескончаем и лют,
И смотрело на нас репродуктора чёрное око.

Я сидел в тишине у постели трёхлетней больной.
Мать работала в ночь. Было голодно, зябко и зыбко,
Но над страхом моим, над всеобщей бедой, над войной
Возвышалась печальной принцессой отцовская скрипка.

Золотистая кожа. Душа на четыре струны.
Хрупкий девичий стан, непослушный каштановый локон…
Своенравной красавице были смешны и странны
Керосинки зрачок и глухая задёрнутость окон.

Ей склонить бы к плечу музыканта изящный изгиб,
И придворную свиту оркестра вести за собою…
Но отец наш  в рядах ополченцев под Ельней погиб,
Оборвавшись пронзительной нотой в симфонии боя.

Оперялась сестрёнка, металась продрогшим птенцом,
В лихорадке пытаясь расправить окрепшие крылья…
Горбоносая ведьма с бесстрастным нездешним лицом
Забирала её и моё презирала бессилье.

 И часы взбунтовались. И время ускорило ход.
Полетели в утробу буржуйки в отчаянной спешке:
Табурет хромоногий, «Том Сойер», «Робинзон», «Дон Кихот»,
Самодельный солдатик, ладьи, королевы и пешки.

Задрожала живая душа на четыре струны,
Оглушительным плачем, пронзая безмолвную полночь.
И отцовская скрипка, сорвавшись с холодной стены,
Прошептала: «спасу» и стремглав поспешила на помощь.

И тогда топором я её искалечил. И сжёг.
И корёжился в печке смычок безобразной культяпкой.
Ты прости меня скрипка, любимый домашний божок.
Я надеюсь, что там, в небесах ты увиделась с папкой.

Неообъятная злая зима над Москвою плыла,
Но буржуйка дышала теплом бесконечно желанно
Возвращалась на землю сестрёнка, отбросив крыла,
Умирала в огне деревянная смелая «Жанна»,

Бесновалась метель в белоснежной своей слепоте,
Беспризорный февраль нёс котомку с тревожными снами,
Но написано было на мрачном оконном кресте
Из полос пожелтевшей  газеты: «ПОБЕДА ЗА НАМИ! "

 8.05. 26
___________________________________________

*В этом стихотворении художественный вымысел переплетается с реальной историей, рассказанной моим дедушкой. В первую военную зиму он, будучи девятилетним мальчиком, сжег музыкальные инструменты своего отца, чтобы согреть своих младших брата и сестру. Их отец к этому моменту погиб, защищая Москву в рядах народного ополчения.