1983 и Пиковая дама...

Дом этот, конечно, не на набережной, не в парадном строю гранитных атлантов, а в тех невнятных переулках за Сенной, где Петербург пахнет мокрой известкой, кошачьим страхом и прогорклым маслом вчерашней жареной рыбы. Старый фонд. Потолки — как небеса в заплатках, внизу — столетняя пыль, накопленная еще до изобретения электричества, плотная, как вата в ушах.

Ада, нынешняя жиличка бывшей комнаты номер четыре (где раньше, говорят, обитал какой-то инженерный немец, всё жёг свечи и чертил на обоях ромбы), затеяла ремонт. Ада была женщина решительная, с крашеными в цвет баклажана волосами и тяжелым взглядом человека, пережившего три развода и одну деприватизацию.

— Вскрывай, — сказала она рабочему Сереже, указывая на вздувшийся паркет, помнящий, кажется, еще шарканье кавалергардских сапог.

Сережа вогнал лом в щель. Хрустнуло. Из темного нутра, из-под иссохшихся балок, вместе с дохлой мышью и пуговицей от мундира, вывалилась она. Не книжка даже — комочек спрессованного времени, обтянутый кожей, похожей на сморщенную щеку очень старой женщины.

Ада взяла её брезгливо, двумя пальцами. Книжица открылась сама, точно только и ждала сто девяносто лет, чтобы выдохнуть свой затхлый секрет.

Почерк там был не человеческий — не теперешний, размашистый и пустой, а мелкий, бисерный, колючий. Буквы цеплялись друг за друга, как зубы капканные.

«...Она вошла. Шум платья её был сух, точно шелест мертвой листвы в Летнем саду. Я не дышал. Засвеченная свеча вдруг метнулась синим пламенем. Старуха села, и челюсть её отвисла, являя тьму бездонную. Она рекла: Тройка... Семерка...»

Ада читала, и баклажановые кудри её шевелились от холодного сквозняка, которого не было. Слова на бумаге не просто были написаны — они пульсировали. Каждое «семерка» выглядело как застывший прыжок, каждое «туз» — как удар топором. Это была не литература. Это был протокол столкновения живого мяса с ледяным потусторонним холодом.

В тексте не было Пушкина. Не было его изящной иронии, его солнечного «ай да сукин сын». Там был только Германн — потный, дрожащий, с желтыми белками глаз, втискивающий свой ужас в узкие строчки. Он записывал не сон. Он вбивал костыли в реальность, чтобы та не поплыла, чтобы не превратилась в карточную колоду.

— Что там, хозяйка? — спросил Сережа, вытирая руки о штаны. — План перекрытий?

Ада молчала. Она видела, что на полях, рядом с картами, нарисован профиль — острый нос, наполеоновская треуголка, а под ней — женский глаз с тяжелым веком. Тот самый, что подмигнул тогда Германну из гроба.