Ось

Третий месяц я в этой проклятой командировке.
В целом, солнце, здесь сносно и можно нормально жить.
Есть моменты, малыш, за которые мне неловко –
я пускаю здесь корни, что пагубно для души,
покрываюсь корой, становлюсь сучковатым, грубым,
но стараюсь держать свой покоцанный хвост трубой,
и надеюсь, что в этой весьма непростой зарубе,
первым делом, родная, конечно, с самим собой,
я смогу победить.

Но вернёмся к моим баранам.
Ты же знаешь, как нуден, невыдержан наш главред –
засыпаю я поздно, встаю неприлично рано,
и пишу в этой Богом забытой сырой дыре.
Здесь сидят по сто пятой обычные, в общем, люди,
половина из них – это жертвы своих страстей,
остальные… ты знаешь, здесь столько несчастных судеб,
и совсем непонятно – кто жертва, а кто злодей.
Ну, вот, скажем, Савельев – мотает свою пятнашку,
у него отморозки неделю держали дочь,
а потом суицид, шаг в окно – и прощай, Наташка…
А потом были трупы под песню “Седая ночь”,
и безумство отца, и безумие этой жизни.

Или Алик Оздоев – у этого тоже трэш –
восемнадцать, учебка, законный должок отчизне,
месяц дедовских пыток и… режь, мой хороший, режь.

Молодая семья, за стеной колобродит быдло –
мат, колонки, как ночь, так ребёнок с женой ревут.
Ты берёшь молоток, потому что тебе обрыдло,
ты не Бонд, ты не Гуд, да и в принципе ты не крут.
Ты супруг и отец, ты взбешён, ты идёшь на бойню,
потому что слова бесполезны и нужен шаг,
а потом получаешь свой срок и другие войны,
ты – заложник судьбы, ты не друг для неё, не враг…


Дорогая, запомни – во всяком живёт убийца.
Да, родная, он в принципе может всю жизнь проспать,
но при нужном стечении он поспешит раскрыться,
и тогда не помогут ни Бог, ни родная мать.
В ту проклятую ночь ты мне всё рассказала. Помнишь?
Я не знаю, как это случилось, но всё сошлось.
Ты теперь…

Третий месяц из сотни я здесь всего лишь,
вместе с бурым медведем вращаю земную ось.