Гусарский куплет

Казарма пахнет воском и конём,
В окне мерцает бледный, тихий свет.
Полковник молча, с горьким торжеством,
Раздаёт свёртки, вечный наш завет.
«Не чин берите, господа, в бой,
А куплет старый, с дымом и вином.
Кто завтра ляжет костью иль судьбой,
Тот спой его пред грозным, тихим сном.»

Кто не сгорел в чужом огне,
Тот не доскачет на коне!
А кто доскачет — тот живёт,
Пока свой куплет не споёт.
Звенит стакан, гудит костёр,
Нам завтра в бой, нам завтра спор.
Но братский стих, как талисман,
Хранит нас от чужих ран.

При Вязьме барон, забыв покой,
Рванул вперёд, не ведая преград.
Берёза рухнула, закрыла строй,
И дым поглотил его наряд.
В руке зажатый, мокрый от дождя,
Лежал листок, стёртый до чернил.
Он долг исполнил, жизнь свою отдав,
Но припев в небе так и не довершил.

А Лавров выбрал не геройский пир,
А госпитальный, тусклый, серый свет.
Под Смоленском, когда отступил мир,
Он пел у койки, где надежды нет.
Кончился бинт, опустела фляга,
Он пел крестьянину, теряя ногу.
Но верность — не костьми, а иная сага:
Остаться в дыму у последнего порога.

Кто не сгорел в чужом огне,
Тот не доскачет на коне!
А кто доскачет — тот живёт,
Пока свой куплет не споёт.
Звенит стакан, гудит костёр,
Нам завтра в бой, нам завтра спор.
Но братский стих, как талисман,
Хранит нас от чужих ран.

Прошло двадцать три зимы и лета,
Я в архиве рылся, ища клочки.
И вот стучит в дверь, не зная ответа,
Полковник седой, с шрамом у щеки.
Он не сказал «привет», не снял шинель,
А положил свёрток на стол простой.
«Не смерть в куплетах, корнет, а иная цель:
Пока жив один — жив полк, и голос родной.»

Кто не сгорел в чужом огне,
Тот не доскачет на коне!
А кто доскачет — тот живёт,
Пока свой куплет не споёт.
Звенит стакан, гудит костёр,
Нам завтра в бой, нам завтра спор.
Но братский стих, как талисман,
Хранит нас от чужих ран.

Застольный стих не гаснет, не умрёт,
Он ждёт в архивах, в карманах, в тишине.
Кто память сбережёт — тот оживёт,
И пропоёт куплет на стороне.
Свеча гаснет. Снег идёт.
А песня братская живёт.