Сашка. ч. 1 гл. 11- 20

                11

 Виктор то играл с сынами, то был с ней. И отмахивался от увиденной у копны картины. Стал  думать, что страсть по ночам  –  результат  того стресса.  В голове металось: «Очнись! Не верь!» 
Подошёл день отъезда. У Рязанцевых  собрались   гости. Отсутствовал лишь Рязанцев, заболевший.  В комнате поставили два стола, но лишней тарелки некуда было ткнуть, так постарались стряпухи. Василиса вертелась в кухне - то доставала из шкафа бутылки, то ставила их обратно. Ефим сел напротив сына, помалкивал, щупал бородку и поглядывал через дверь на Василису.
- Нечаво, – махнул ей рукой, – ставь жидкость.
- Полины  нет, - прошептала Агафья Кирилловна.
- Правда... - пробурчал Ефим. - Погоди! –  повернул голову к супруге. 
Та вернула в шкаф бутылки, не забыв осушить   почти полный стакан водки.
- Вот и я! – вошла в дом, широко улыбаясь, Полина, с ней Зина, её дочь.
Полина у Агафьи Кирилловны старшая, ей   тридцать пять. Но оставалась, как в юности, весёлой. Картофельный нос, искры в глазах – всё показывало на лёгкий характер. Оглядев гостей, она воскликнула:
 - Всем здравия!
- И тебе, Поля! - пробасил Ефим. - Анна, Мань, Зинка, идите в ограду, нечего мешать!
Анна, фыркнув, Сашку взяла на руки, Зинке же, тринадцатилетней высокой девочке, показала пальцем на Вовку, сползающего с печи; дети подались из дома.
- В сторонку дальнюю провожаем, - поднялся Ефим. – Всех дождались. Старуха,  подавай!
Поглядывая на супругу, Виктор подумал: «Оставлю одну, что-то будет…» Она думала: «Саша интересней Виктора, но мой сынов любит и меня  всякую». 
- О чём, Ксюша, думаешь? - спросил Виктор.
Она, вздрогнув, прошептала:
- Помни, Витя, ты нужен нам…-  Может,  в эту минуту поверила, что дождётся мужа как должно супруге.
В дверь всунулся Вовка. «Дайте конфет» - попросил. Ксения насыпала ему в ладони печенья и конфет. Ефим рукой дрожащей поднял стакан и   произнёс:
- Выпьем за солдата, пусть дослуживает и      домой возвращается!
- Полина, Ксения, поддержим! - пошатываясь, потянула через стол Василиса стакан.             
« Выпили по первой, выпьем по второй…» - Агафья Кирилловна песню завела.               
С улыбкою подпела Полина. А потом пели: « Скакал ка-а-зак через долину…» Эту же песню пели и дети, пришедшие со двора: «По-заростали стёжки-дорожки, где про-о-о-ходили милого ножки».  Еремеиху язык перестал слушаться, и она ушла на крыльцо.

Провожали Виктора Ксения, Ефим и Анна. Он поцеловал уснувших пацанов; с порога махнула ему рукой Агафья Кирилловна.
Впереди шёл Ефим, за ним Анна, неся чемодан.  Она всё оглядывалась на парочку. Нарисовались на фоне небес вершины берёз, облитые лунным  сиянием: подошли к роще. Виктор вздохнул.
- Не вспоминай, - шепнула Ксения. – Глупость совершила... – И, добавила:- Слыхала, Сашка уехал.
- Не опоздали? – спросил Ефим, подходя к перрону.
- Половина первого, а поезд в час, - Анна присела на скамью, под часы.
- Витя в чужую сторону надолго уедет, - растрогался Ефим.
- У нас одна страна - советская, - возразила Анна.
- Цыц, коза! – шикнул Ефим.- Говорю о земле, где родился Витя, понятно?

Послышался гудок, ударил луч прожектора по рельсам; паровоз притормозил.
- Дождёшься ли? -  Виктор взглянул на Ксению.
 Из репродуктора послышалось объявление о стоянке. Виктор облобызал всех - отца, Анну, и Ксению:
- Всегда будешь в моём сердце... – прошептал он ей.
- Буду ждать… - шепнула она.
Он долго целовал опьяняющие губы. Поезд дёрнулся; Виктор запрыгнул на подножку.
- Прощайте! – крикнул.
- Уехал…-  сказала, всхлипывая носом, Анна.
Возвращались молча. Возле ограды Ефим предложил Ксении:
- Зайдёшь? – с устатку тяпнем.
- Не хочу, - услышал.


                12

Виктор со ступенек смотрел на огни города. Проехали полустанок. Виктор вошёл в тамбур. Усатый проводник глянул на билет. «Подожди...» - вынес из каморки постель. Закрывшись в купе, Виктор расстелил простынь. В чемодане поискал фотографию супруги. Не нашёл: верно, забыл дома. Зато, засунутая в старый носок, оказалась в чемодане бутылка водки. Достав сверток с кушаньем, он наполнил кружку. Вздохнув, выпил, и почувствовал тепло. Немного пожевал, прилёг. Постукивание колёс  усыпило.
Пробудился от шума. За окном горели огни станции. Прочёл: НОВОСИБИРСК. В купе вошёл усач, переминаясь, спросил:
- Поспали?
- Отдохнул, - улыбнулся Виктор. - Выпьете? – предложил, видя, что проводник уставился на бутылку.
- Можно б, - промямлил тот. – Только служба, чёрт подрал бы. А то б того...
- Службе не повредит, - сказал Виктор и опростал бутылку. – Вы присаживайтесь.
- Боюсь, одному не пойдёт.
- Представляете, - Виктор продолжил беседу,- бутылка оказалась в чемодане случайно.
- Доживаю пятый десяток, а ни одна бутылка не попала случайно, - сказал, улыбаясь, усач. – А может, когда попадёт...- Крякнув, он опорожнил кружку.
Вагон дёрнулся. Проводник посматривал в окно,  жуя хлеб. В купе вошла женщина, с чемоданом и сумочкой. Поставив чемодан на пол, показала свой билет.
- Подумала, что в вагоне нет проводника, - съехидничала, и добавила. - Еду до Москвы.
Виктор глянул на попутчицу. Острый носик, большие глаза, подкрашенные брови и губки, букли кокетливо легли на виски.
- Не скучно будет, -  подмигнул Виктору усач.      
Женщина решила переодеться. Виктор ушёл в тамбур, закурил. Сквозило, ветер обдувал ему голову, в которой текли грустные мысли. Убегая от них,  вернулся в купе. Проводник разливал по стаканам заваренный чай. Вошла лотошница. Виктор купил бутерброды – себе и даме. Она, поблагодарила за угощение. Перекусив, открыла книгу, но всё вскидывала голову, видимо, желая с попутчиком поболтать. Однако Виктора не покидали думы о доме. После пары остановок появился усач.
- А что же, молодые люди, сидите по углам? Поиграем  в карты?
- С удовольствием, - оживилась  женщина.
- На столике неудобно, - сказал Виктор, и положил чемодан себе и проводнику на колени.
- Ко мне обращайтесь - просто Евсеич, - сказал усач, доставая из кармана карты. От него остро пахло водкою и луком. - А вы кто? – глянул на женщину.
- Я?  Просто Римма.
- А вы?
- Виктор.
- А кто дураком  останется? - спросил Евсеич шутливо.
- Я останусь, -  вздохнула Римма, стрелки бровей её поднялись. – Я редко играла.
- А я столько играл, сколько Витя на самолёте не летал, ха-ха-ха, - потешался Евсеич.
- К примеру, я не летала, - призналась Римма.
- Понял, не летали, - сказал Евсеич и показал шестёрку.- Как-то с парой играл, так  супруга молодого человека, когда проиграла, колоду в окно кинула. Купил новую.
- Товарищ, не правильно кроете,  - Виктор улыбнулся женщине.
- Этак не лезет, - подтвердил Евсеич и подкинул  козыря.
- Осталась...- сказала, губы сжав, Римма.
- Сдавайте, -  подал ей карты Евсеич.
- Я покурю. - Виктор почувствовал в груди беспокойство.
Вышел в тамбур.

                13

В кухню, где спала на лавке Агафья Кирилловна, вбежала Еремеиха:
- Поднимайся, сватья! – позвала. – Война! По  радио сказали... С немцами!
Агафья Кирилловна встала, заморгала часто.
- Как жить будем, сватья? - простонала  Василиса.
- Тяжко будет… - Агафья Кирилловна подала голос. –  Но врагу не спихнуть с земли нашей нас, глубоко врылись в неё мы, всё наше тут – и пот и кровь.
- Так города отдают! - крикнула Василиса.
- Вернут! - сыновья драться пойдут  - Васька, Витька и другие. Всё вернут, не отдадут немцу ничего.
Запищал Сашка. «Неужто что-то понял?» - мелькнула в голове у бабки глупая мысль. Глянула – бог мой! - голова у малого в поддувале, он её тянет, попискивая. Бабка сама с трудом освободила ему вымазанную  в сажу голову.
- От немцев  спрятался? – сил хватило пошутить.
Пришла Анна. Василиса убралась, причитая.
- Мама! – решительно сказала Анна. - Агафья Кирилловна повернулась к дочке. - Я еду на фронт!
- На фронт? - переспросила мать.
- Комсомольцы записываются добровольцами.
- А здесь фронту нельзя помочь? - подступила к ней мать.- На Ксюшу нет надежды, Семён болеет. И куда мне с малыми?
- Комсомол направит, поеду, - Анна  сказала это не так решительно, пожалев мать.
- Когда направит, тогда и думать будем, - примирительно сказала Агафья Кирилловна.- Пойми, Анюта, и тут фронт, кто поможет нашим солдатам, если разбегутся заводы?
- Говорят, мины выпускать будем.
- Мины не помощь?
- Помощь, мама, помощь, - смирилась Анна.

На Запад шли эшелоны с добровольцами и мобилизованными. Война и в тылу создала нелёгкую обстановку. На мирную жизнь, как вьюга на луг, налетело страшное нечто. «Война, война» -  слышалось в городе. В это слово упирались,  как в стену, улыбки и мысли горожан. Тень легла на сердца. Мечты, планы - всё на потом, а на сегодня одно  осталось – помочь нашей армии. Полуголодные,  трудились горожане на предприятиях и порою по две смены подряд.
Анна  упала на постель.
- Болеет… - показал на неё пальцем Вовка.
- Все, Вова, теперь болеют, - сказала Агафья Кирилловна.- Кончится война, все поправятся, и деда  наш выздоровеет. - Улыбнулась.

Тяжёлые тянулись дни. Гитлеровцы приблизились к Москве. В шахтёрском городе замелькали фронтовые письма. Одно из них принесло беду соседке Агафьи Кирилловны. Соседка кричала, закрывшись дома. Слыша её вопли, пролила слёзы  Агафья Кирилловна, шмыгали носами ребятишки. Наведалась к ней Василиса, но та ей дверь не открыла, только  орала: «Ой, убили сынка…» Анне не спалось. Придя с работы, она металась, словно одержимая.
- Аня,  не заболела? - спросила мать.
- Нет, жаль Женю, росли вместе…- всхлипывая, ответила Анна. Опустив голову, она задрожала. 

                14

        За рядами «колючки»  окопался полк, в котором служил Ерёмин Виктор. Землянка внутри  пахла хвоёй. Виктору это напомнило ночёвки в тайге. Сунув ладонь под голову, он лежал на колючих ветках. После ночных ползаний по тылам немцев приятно было расслабиться. Устал он за последнее время, которое на войне отмеряет не бумажный календарь, а пониманье, что судьба отмерила солдату ещё один, может, очень малый отрезок жизни. «Влетит, однако…» - подумал, припомнив происшедшее событие.
Группе разведчиков не удавалось добыть  «языка», но когда утащили немца, Виктор рассекретил группу. Не сдержался, когда разведчики наткнулись ночью на землянку, куда ныряли офицерские  фуражки. Приказав бойцам отвести пленного, он вполз на бугор, и откуда  кинул гранату в гадючье логово. «Фрицев» накрыл, но могли потерять пленного, и сами могли погибнуть. Хорошо, что обошлось, это  успокаивало. «Зато многих уложил», - подумал Виктор, проваливаясь в сон.
Разбудил его грохот; вскочив, он бросился к выходу. Но далеко отбежать не успел: раздался ещё один взрыв. Виктора ударило взрывной волной. Глянул – на месте землянки глубокая воронка. И снова бабахнуло; Виктора откинуло в сторону и присыпало землёй. Кое-как выкарабкался. И почувствовал тишину. Только ноги ощутили дрожание земли. Коршунами кружили  немецкие самолёты. Сгибаясь, Виктор побрёл по траншее и наткнулся на красноармейцев, спасавшихся от бомбёжки. Подсев к бойцам, он дрожащими пальцами слепил цигарку. Молодой солдат ему что-то сказал, поднося спичку. «Как рыба, открыл рот, и  молчит», - подумал Виктор, и понял, что оглох.

По траншее, пригибаясь, быстро шёл офицер. Подойдя к Виктору, что-то сказал. Виктор не расслышал. Офицер взглянул на него вопросительно. Понял, когда тот ему на уши показал. Тогда он махнул рукой, приглашая  Виктора идти за ним.
У карты, в блиндаже, освещённом тусклой керосинкой, беседовали командиры. Виктор стал у порога.                  
- Ерёмин, ближе подойди, - приказал полковник.
- Извиняюсь, не слышу, - откозыряв, доложил Виктор.
- Что со слухом? - крикнул  полковник.
- Не знаю…  после взрыва…  - обрадовавшись, что  расслышал командира, ответил Виктор.  Его  качнуло.
- Контузия, – покачал головой полковник, и крикнул: - Это ты, сержант, штаб немецкий накрыл?
- Кажется…  Случайно… 
- Молодчина! – похвалил полковник, улыбаясь. – Побольше бы случайностей подобных! Поздравляю,  представлю к награде.- Пожал Виктору руку.

                15   

Сашка смотрел с крыльца на девочку, открывшую калитку. Малышка, его увидев, показала язык. И убежала. Жизненное пространство Сашки ограничено было пока что гнилой оградой. Главное событие в жизни его произошло недавно, когда пацаны забрались в огород, а бабушка, - вообще-то добрая: суёт хлеб ему в рот,  - побежала за ними. Сашка от бабушки слышал, что папа воюет, и говорил тем, кто его обижал: «Папа игрушку привезёт, не дам  поиграть …»

Василиса вошла в калитку, неся конфетку в руке. Но, увидев что-то, возвратилась.
- Старик,  подойди! – позвала мужа.
- Чего тебе?- спросил Ефим, нахмурился, но сошёл с крыльца; фартук сполз у него до колен.
- Кто-то уезжает у Агафьи: чемодан у крыльца.
- Некому уезжать, - возразил Ефим. - Может, прибыл кто.
- Побегу...
- На кого ребят покидаешь… - услышала она старую Агафью.
- Что стряслось, сватья? –  спросила Василиса.
- Дочь уезжает... - сказала Агафья Кирилловна.
-  Куда черти понесли? - выпалила Василиса. - В голову стукнуло!
Ксения металась из кухни в комнату, запихивая   тряпки в сумку.
- На кассе сидит, - сама себе проговорила Василиса,- деньги на дорогу есть... Гляди, сватья,  не потянули бы тебя и деда, – обратилась она к Агафье Кирилловне.
- Куда потянули? За что?
- А за то, - упёрлась Василиса. – Может,   касатка чего натворила, и дёру даёт. На кого сынов  покидаешь,  Ксюша? - Обратилась она к появившейся снохе.
-  Перестаньте долбить! - крикнула та, и убежала в комнату.
- Змея подколодная, шипит, но стоит на своём... – бросила Агафья Кирилловна.
С сумкой в руке, выбежала из дома Ксения. Кинув на ходу: «до свиданья, напишу... », она сбежала с крыльца, чмокнула Сашку в щёку и, подхватив чемодан, засеменила к станции.

                16
               
        «За смелость и находчивость при выполнении   задания командования, старшего сержанта Ерёмина  наградить отпуском…» - объявил командир приказ перед строем солдат. Сидя на полу теплушки, Виктор вспомнил эпизод, понимая, что отпустили подлечиться.
        До места ему добираться пришлось в товарняке. Бесконечные переформирования и стоянки утомляли. Только думы о Ксюше скрашивали тяготы.
        Наконец добрался до места. Солнечное утро встретило его золотом крон. Пылила дорога. Минуя рощу, он вздохнул, вспоминая. Но, наконец, знакомый дом. Чувствуя себя другим, возмужавшим, он вбежал на крыльцо. Через минуту увидит её! Милая! Как же  скучал!
        Войдя в дом, он наткнулся на карапуза, пытающегося закрыть заслонку печи. Из комнаты слышался храп; в окно билась, жужжа, муха. Сев на корточки, Виктор прижал малыша к себе, всматриваясь в глазёнки.
        - Кочегарик мой... – прошептал.
        Малый погрозил пальчиком:
        - Тише, баба спит.
        - Не узнал меня, сынок?
        Выбравшись из объятия отца, карапуз потопал, переваливаясь, в комнату, там подкатился к кровати и потормошил Агафью Кирилловну:
        - Папа игрушку привёз.
        Агафья Кирилловна вскочила, засеменила в кухню, заахала, к Виктору прижалась, слёзы полились по щекам.
        - Ладно, мама. Вы-то как?
        - Хорошо, только Ксюша совсем бросила нас.
        - Бросила… – сквозь зубы повторил Виктор,  подумав: «Опять».
        - Убралась... Ни слуху, ни духу, - отвечала Агафья Кирилловна. – Где живёт, не знаем.
        - С ним? – спросил Виктор, голову сжав ладонями.
        - Многое говорят, - ответила Агафья Кирилловна.- Кто говорит, с ним, кто  - одна. Варнак крутился тут,  теперь исчез.
        Виктор вспомнил, как говорила, что больше не оступится. Поверил. А она притворялась. Актриса. Но убила по - настоящему...
        Шли дни. Он подладил забор, ребят поласкал. И всё в молчании. Смотрели сквозь слёзы матери на него, предложили водки – отказался. Перед отъездом  оживился, когда младший забрался ему на колено. Проводил его до калитки Вовка. Искра блеснула в душе его, когда прощался с сынком, но сразу погасла, и мгла заполнила ему всю душу.

        Поезд подъезжал к станции. Показались крыши  домов, озарённые ранним светом солнца. А в душе у Виктора не кончалась ночь, и мучило сожаление, что его друзья-товарищи в земле, а он, истерзанный ударами в спину, жив. Держась за брезент площадки, он посмотрел на мелькающие шпалы. Поезд сбавил ход, мелькание шпал замедлилась. Он стал считать их, боясь пропустить даже одну. Пальцы руки его вцепился в брезент.
        - Солдат, что с вами? - голос  в тамбуре.
        «Что со мной? Нет опоры... То есть, зыбкая, как  брезент этот. Какой смысл держаться за него? Никакого смысла…». Пальцы его разжались, повисли руки.
        Поезд остановился, скрежет сопроводил торможение, грохнули  буфера.
        - Зарезало, ой… - крик из тамбура.
        К вагону собрались пассажиры поезда.
        - Я видел, - волнуясь, сказал  мужчина в жилетке. - Стоял меж вагонов, дурно было, что ли? Смотрю –  исчез...
        - Солдат, мать его…- выругался  гражданин в пенсне. - Фашиста бить надо, а он что…
        - Войны испугался, подлец! - поддержал его парень в шляпе.
        - А ты почему не на фронте? – сквозь толпу продрался проводник, в руке держа фонарь, которым    осветил мёртвого. Рядом с ним сотрудник милиции. – Тебя спрашиваю, молодой человек? – напирал проводник, направив на шляпу свет.
        - У меня бронь! - выкрикнула шляпа.
          - Броня, говоришь? А у него орден и медали,  а ты его подлецом! Кто таков? - не отступал усатый проводник, которого звали - просто Евсеич.
        Шляпа затерялась в толпе. Охали женщины. Евсеич стоял, молча, переминаясь с ноги на ногу.
        - Встречались…- наконец сказал, скомкав фуражку. – Правильный был человек, безоговорочно полную кружку водки мне отдал.
        - Вы, вдобавок, знакомы? - спросил  человек в пенсне.
        - Знакомы, и без добавок, - не глядя ни на кого, изрёк Евсеич.- Человек богатой души был, звали Витя.
        Возвратившись к вагону, он ткнул фонарь на ступеньку и направился к вокзалу. Проводнику знакомому буркнул:
        - Помяну.
        Подошёл другой проводник.
        - Куда он? На поезд опоздает.
        - Знакомого зарезало, помянуть хочет.
        - Обязательно опоздает… Помню, бабка корзину с яйцами грохнула, когда в вагон его лезла, так он и тогда  напился и опоздал.
        Стоявший близко железнодорожник кивнул:
        - Помню, провозились с горемычным, пока не затолкали в скорый. 
        - Несут! -  послышался голос. - Зарезанного  несут!
        - И этот горемычный. Горемычных бог и прибирает, - подытожил местный железнодорожник.
          
                17

Ветер потащил над землёй подсохшие листья, а по небу –  тёмные тучи. Начались дожди. По дорогам потекли ручьи, в низинах рисуя лужицы. Горожане с головой погрузились в будни, думая об одном: надо помочь родной Красной армии.
На предприятии, где теперь работала Анна, норма поднималась постоянно; рабочие уже не понимали, как      они столько могли выпустить продукции. Проводимые раньше по утрам и вечером пятиминутки, ограничились утренней пятиминуткой, выходных не было.
Как-то в полдень прозвучало объявление по  заводскому репродуктору: «Всем на собрание!». Из цехов и подсобок по заводской территории направились к главному корпусу служащие и рабочие. Анна шла в толпе, где лица казались будто опечаленными. С ней шла подруга её, Неля.
- Ох, Неля, разговаривать даже трудно, вздохнула Анна.
- Не заболела?
- Устала... А ещё долго стоять у станка...
- Выдержим.
- Выдержим. Мы, комсомолки, беспартийным должны пример показывать. Мы не выдержим, так и Бурыгина Люська не выдержит.
- Много работаем, большая от нас фронту помощь. Правда, Аня?
- Правда, только чтоб фашистов прогнать, надо  делать больше деталей, но сил нет, по две нормы и так  с тобой делаем, даже Люська за полторы отчиталась. Придумать бы аппарат, чтобы усталость снимал.
Перешёптываясь, подруги вступили в главный большой корпус. На площадке мостового крана стояло начальство завода: директор - седой заводчик, Захарыч, главный инженер, Ирина Фёдоровна – пожилая женщина, и старший мастер, дядя Паша. Внизу шумела толпа. Захарыч стянул с головы фуражку. Наступила тишина.
- Ребятки с батей. Болеет. А мама у Поле, - прошептала Анна.
- Товарищи! – раздался голос директора. - Заводу адресована  телеграмма Центрального комитета партии. - Он поднёс к глазам лист, прочёл: - «Товарищи рабочие, работницы и инженерно-технические работники! Центральный комитет В.К.П.Б.  поздравляет коллектив с выполнением плана поставки фронту   продукции. От руководства Коммунистической партии и командования Красной армии примите благодарность. Смерть фашистским оккупантам! Центральный комитет В.К.П.Б.» - Директор, глянув на толпу, дополнил: - Подписали  товарищи Сталин и Калинин!
Сказанное родило рукоплескание и крики ура! А директор добавил:
- Товарищи! По случаю поздравительной телеграммы поступило предложение – сегодня укоротить смену на час.
Послышались  аплодисменты.
- Товарищи! – аплодисменты прервал звонкий голос Анны.- Про что сводки говорят? Фашисты у столицы. Поймите, товарищи, из-за нехватки  продукции погибнуть может на фронте много советских солдат ... -  голос её сорвался.
- Правильно говорит… - послышался голос из толпы.
- Я от коллектива другого не ждал… - смахнув ненужную  слезу, заключил директор.
Народ повалил из корпуса. Краны и станки заработали, запыхтел паровоз, толкая вагоны к погрузке.
 
Подруги шли домой, ступая сапогами в грязь.
- Неля, идти на танцы? - спросила Анна.
- Надо бы,- сонно ответила Неля.
- Заходи ко мне, гляну, как там отец.
В натопленной избе Анну встретил Семён.
 - Здорово, тятя!
- Здорово.
- Вкусно пахнет! Пацаны как?
- Накормлены, дрыхнут.
- Немного полегчало? - Анна с благодарностью глянула на отца.
- Нет, дочка, - сморщился Семён.- Но под нож ложиться не хочу: зарежут. А ты поешь и отдыхай.
Перекусив, Анна стала разглаживать платье. Пришла подруга. Белый, мокрый от дождя локон, кокетливые ямочки на щеках, голубые глаза, грудь  высокими волнами – всё подчёркивало красоту.
- Какая красавица! - изумилась Анна.- В спецодежде не заметно…  Отбоя от молокососов не будет.
- Хватит, Анюта… - покраснела Неля. – Красота – это пустяки.
- Пустяки? Но из них жизнь складывается, -  по-взрослому возразила Анна. И детским голосом: - Тятя, побежала!
- Не стану закрываться, но долго не гуляй.

Моросил дождь. В Доме шахтёров звучал оркестр.
- Неля, я туфли забыла…- спохватилась Анна.
- С тобой всегда что-то... - огорчилась Неля.
- Сама сбегаю, а ты потанцуй, - предложила Анна.
- Аннушка, знаешь, что не останусь без тебя.
- А мне танцевать расхотелось, и вообще на  танцах думаю про тех, кого немцы пытают и расстреливают, и тогда мне стыдно становится.
- Понимаю, почему ты ушла в субботу с танцплощадки.
- Может, поэтому, так что напрасно ты разозлилась на меня.
- Я не разозлилась, было грустно: Валерка  не пишет.
Домой подруги шли молча. Анна пока ни с кем не дружила, а Неля с Валеркой хороводилась давно. Анна помнит, как на свадьбе сестры Валерка на Нелин палец надел кольцо золотое. Услышала, как Валерка шепнул: «И мы скоро свадьбу сыграем». Просто сказал… А Анюте любовь казалось иной. Мечты девушки были прекрасны!
- Пока, Аня, - у калитки Неля обняла  подругу, как  в мирные времена.
               
                18

С утра посыпал снег, но в полдень выглянуло  солнце, снег подтаял; потемнели дороги, крыши домов. Но к вечеру снова полетели пушинки.
- Ишь, как закрутило! - высказалась Василиса, входя в дом  Рязанцевых и стряхивая с платка снег. – Сват, здорово!
- Здорово… - буркнул Семён,  не настроенный болтать.
- Сват, подлечили, али наоборот? - опохмелившись, Василиса молчать и не думала.
- Подлечили, - бросил Семён.
- Хорошо, что отказался от операции… - баба придвинулась к нему. - Помнишь Селантьича? Зарезали   в больнице.
- Чего языком мелешь! - психанул Рязанцев. – Ему восемьдесят было, таких больница не лечит.
Донёсся хохот малышей; Вовка пихал с постели  Сашку, тот скатывался на пол, оба смеялись. Вдруг меньший заголосил. Вовка прикрылся одеялом. Василиса поспешила в комнату и склонилась над  внуком, но тот замолк, и, обежав старуху, ткнул голову Семёну в колени.
- Чего от бабки бегаешь, отшельник? -  дед погладил малыша по голове.
- Она пьяная, - всхлипнул Сашка
- Гляди-ка, - возмутился Семён, - гнида, а судит.
- Не гнида... - промямлил малыш.
- Ладно, не гнида,- усмехнулся дед. - Вова! – крикнул, - где бумага, что принесла нынче почтальонка?
Вовка зашлёпал босоного по полу и принёс конверт. Василиса, подержав его, вынула листок с печатными буквами.
- Похоже, бумага важная, но плохо вижу без очков.
- Агафьевны одень,- предложил дед.
- Не по глазам, сват, истинный бог, не вижу,- отложив очки, вздохнула Василиса.
- Дай-ка мне! – протянул руку Семён.- Когда-то читал...
- Прочитай как-нибудь,- заёрзала нетерпеливо  Василиса.
- Пы-хы,- начал дед разбирать буквы,- ры.- Листок задрожал в руке. - Что за буква, не помню.
- Это буква кы.
- Так-так,- потеребил Семён бородёнку,- кы, говоришь? Получается  пы-хы-ры-кы…
- Когда вырасту,- встрял Вовка, - пойду в школу и  все бумажки перечитаю.
- Это нескоро,- отрезал Семён.- Пошёл к чёрту!
- Сходим к Кузнечихе? – дочь прочитает, - предложила Василиса.
- Нечего в холод бродить,- буркнул Семён, и засунул конверт под клеёнку.
- А бумага важная.
- Может, права...- согласился Семён, подумав. - Пойдём…. Вовка, принеси!- крикнул.               
- Чего принести?
- Иду к Кузнецовым, а ты даже не знаешь, что принести?
Вовка метнулся к печи и принёс Семёну  валенки с калошами. Тот, кряхтя,  сунул ноги в них.
У дома Кузнецовых с крыльца мела снег девочка лет пятнадцати в старом пальто и сапогах.
- Вы к-к нам?- заикаясь, спросила.
- Галя, прочти бумагу, - попросила Василиса.
- Прочту, п-роходите в избу.
Все прошли в кухню.
- Где мамаша? - поинтересовалась Василиса.
- На р-работе: хлеб д-дают на карточки; в магазине не дают,- объяснила,  запинаясь,  Галя.
- На карточки? Без денег?- спросил  Семён.
- За д-деньги и на к-карточки.
Отворилась дверь, вошла, смахивая с платка  ворох снега, Агафья Кирилловна.
- Правильно сказали, что к соседке пошёл; чего   внуков одних бросил?  - напустилась она на деда.
- Погоди, Агафья, собрались мы читать бумагу, - сказала Василиса и подала лист девочке.- Читай же.
«П-похоронная,- начала читать, заикаясь, Галя.- Ерёмин Виктор Ефимович, одна тысяча д-девятьсот девятнадцатого года р-рождения, тринадцатого сентября одна тысяча д-девятьсот сорок второго года на станции Юрга скончался после наезда пассажирского поезда. Горвоенкомат. Город Юрга»
Все умолкли, ошарашенные. Первой рот открыла  Василиса:
- Нет Вити… - голос, как из могилы.
- Отмучился,- плача, прошептала Агафья Кирилловна.- Не вынесла душа, руки на себя, видно, наложил, сиротами дети остались, куда мне теперь  с ними...- Последнее сказала, причитая. 
- Государство поможет,- буркнула Василиса.
Понуро расходились родственники по домам. «Бессердечная, - подумалось Агафье Кирилловне.-  Потеряла сына, а  слезы не проронила».


Время шло, но ощущенье беды не покидало семьи. Агафья Кирилловна склонялась к внуку младшему, поглаживала ему голову с жёсткими  волосами. Анна плакала, укладываясь спать. На работу шла с опухшими глазами. Подруга Неля сказала, что так может ослепнуть. Анна обещала не плакать, но только увидит племянников, ещё не понимающих, какой утратой наделила их судьба, так забывала  об обещании. И надломилась её душа: ещё недавно активная комсомолка, она стала тихоней. Ефим с Василисой горе топили в пьянстве.

                19

Зимы сибирские суровые: то мороз, то вьюга. Но детям холод нипочём! Играют на улице, в старой рваной одежде, голодные, хохочут. Словно потешаются над зимой, над голодным детством.  Взрослые же, только смех детский услышат, улыбаются, легче им сразу становится, понимая: нужно вынести невзгоды: есть ради кого!

По улице двигалась колонна пленных немцев. Анна и мать, накинув платки, вышли во двор. Немцы были смешны  - закутанные в тряпки, они хлопали себя руками, пытаясь согреться. Один немец голову накрыл кителем, а когда поравнялся с домом Рязанцевых, то извлёк из кармашка зажигалку; повертев её, закричал: «картошьку! картошьку!».
- Глядеть больно, - вздыхая, сказала Агафья Кирилловна, показывая пленному свои пустые ладони.
- У меня нет жалости к ним! – ответила Анна. – Кто их звал?
- Подневольные они, лучше скажи: кто сюда пригнал их?- проговорила, покачав головой, Агафья Кирилловна.
Колонна заполнила улицу. «Может, и Васька ходит так у немцев» - рассматривая колонну, подумала Агафья Кирилловна. И защемило сердце у неё, вспомнив, что давно уже не пишет Васька. Как будто поняв ход мыслей её, Анна сказала:
- Василий бы в таком случае перегрыз горло конвоиру.
Мать благодарно посмотрела на Анну, почувствовав гордость за сына, которого дочь сделала в её глазах героем. Зашли в дом. Агафья Кирилловна сунула в печку  поленья. Анне сказала:
- Возьми хлеб, он в столе, ты же не ела.
- Возьму,- ответила Анна, открывая стол.- Нет ничего...- Махнула  рукой, глянув на племянников. – Я не голодная.
Сашка боком подошёл к бабке и приткнул рот  к её уху:
- Баба, хлеб Вовка съел, а мне дал чуток,- показал на кончик пальца.
- Бессовестные! - зашумела Агафья Кирилловна. - Тётю оставили голодной. А ты лежишь, не мог  приглядеть! – глянула на Семёна.- Я-то забегалась, второй день хлеб не везут, простояла зря. Чего молчишь?
- О чём говорить? - буркнул дед Семён из комнаты.- Хлеб на деньги дают, на карточки не дождёшься.
- Так давай деньги, пёс, чего прячешь?- с собой  не унесёшь в могилу!
- Сама скорей сдохнешь!- хриплым голосом ответил старик, трогая карман.
- Щупаешь! Как уснёшь, отрежу карманы! - закричала Агафья Кирилловна.- Не моешься, раздеться боишься! Деньги прячешь, а жрать садишься! Ни стыда, ни совести!
- Не вымогай, сука, прибью! – заорал, трясясь в постели, Семён.

Вечерело. В печной трубе засвистел ветер.
- Ума не приложу, как жить, - проговорила Агафья Кирилловна, натягивая носок младшему внучку на ножку.
- Баба, мы куда? - спросил малый, шмыгнув носом.
- Отвезу к Полине, может, возьмёт.
- Куда в стужу потащишь!- донёсся голос деда.
- Не твоё дело!
Закутала бабка в одеяло внука и посадила в сани. И направилась к станции, наполненной гудками. Навстречу подул холодный ветер. Агафья Кирилловна ладонью размазала по щекам слёзы. Перед станцией дорогу пересекли железнодорожные полотна; дальше  дорога обогнула озеро, скованное льдом. Чтобы  прикрыться от ветра, бабка спустилась с насыпи. Но глаза продолжали слезиться. Подумала, это уже  от нервов. И на неё нахлынули воспоминания о прошедшей  жизни, но только мат мужа и вспомнила.
- Не замёрз, Саша? – посмотрела на внука.- Не замёрзли ножки?
- Глазки  замёрзли, - раздался голосок.
- А ты закрой их, ничего ведь не видно.
- Не буду закрывать! - прокричал Сашка.- Я зайку увижу.
- Ну, гляди, гляди. - Старуха попробовала возвратиться к воспоминаниям, но беседа с внуком отвлекла её, и она начала думать, как будет просить Полину подержать у себя внука.

                20
 
          Завершался третий год войны. Василий служил на миноносце «Нахимов» механиком. Команда корабля    ненадолго ступала на берег – чтоб пополнить запас продуктов и боеприпасов. И снова отправлялась на срочное задание – бить фашистов на просторах Чёрного моря. И много вражеских судов легло на дно морское после походов корабля.
          И вновь «Нахимов» устремился на задание. Всматриваясь вдаль, нёс вахту штурман Константин Назаров. Плотный, роста не высокого, стоял он будто бы без движения, но неуловимым движеньем его рук судно направлялось к цели.
          На палубу вышел механик. Не узнать Ваську Рязанцева в высоком, молодце. За ним  вышел на палубу его друг, Фёдор, тоже высокий и тоже могучего сложения. Покуривая, они смотрели на просторы бескрайние моря. На горизонте показалась белая полоса, она росла.
          - Туман надвигается, - сказал Рязанцев.
          - Ох-хо-хо, моя вахта скоро… - грустно проговорил Фёдор.
          - Что с тобой? - спросил Василий. – О чём     печалишься?
          - Всё о том же,- пробасил Фёдор, - не могу   выспаться. – А вообще-то что-то мне тревожно...
          - Про твою печаль наслышан, - сказал, усмехаясь, Василий.
          - Видишь ли, Вася, медведем не зря меня дома прозвали: летом ничего, а зимой меня тянет спать, как медведя.
          - Пересиливай сон, не маленький. 
          - Ни один медведь не пересилил спячку, если его не тревожить.
          - Тут немцы потревожат,- сказал Василий.
          На судно продолжала надвигаться белая масса; на расстоянии нескольких метров ничего не было видно.
          - Скоро зона опасная, а такой туман,- заметил Василий.
          Но стало светлеть, показались волны и вверху клочок синего неба.
          - Васька, подлодка! - ахнул Фёдор.
          - Показалось… - прошептал Василий.- Не вижу…
          А на мостике увидели: корабль рванулся полным ходом вперёд.
          - По правому борту торпеда! - заорал Фёдор и кинулся к полубаку.
          Взрыв сопровождался толчком; тут же раздался следующий взрыв, корма судна поднялась, но, продержавшись недолго в высшей точке, стала погружаться в пучину морскую.
          - Полундра! - закричал кто-то. И тут же раздался новый взрыв внутри корабля.

          Василий грёб, сплёвывая солёную воду. Увидев факел исчезающего судна, понял безвыходность  положения. Взрывной волной его откинуло от судна, оглушило, но холод привёл в чувство. Казалось, разорвётся сердце. Он поискал глазами Фёдора, но на морской зыби было пусто. Поплыл, понимая, что на время отодвигает предсказуемый финал. И вдруг различил человека. Словно к желанному берегу, Василий подплыл к нему. Перед ним качался на волнах молодой моряк, на корабль пришедший недавно. 
          - Крепись, браток! - крикнул Василий. - И заметил на нём спасательный пояс. - Да ты с пояском, не пропадёшь… – Василию захотелось подбодрить  мальчика.
          - Помоги скинуть его… - попросил морячок тихим голосом.
          - Кончить с собой? Сопляк! Нужно держаться!- крикнул Василий.
          - Не могу… Ногу разворотило… Больно… Нет сил…
          « Плохо дело…» - шепнул себе Василий, но сказал бодро:
          - Больно, понимаю, но ты терпи! Буду рядом.
          - Не могу…  Вся кровь из меня наверно вышла…-  выдохнул матрос.
          Ему вдруг удалось отстегнуть пояс... Оттолкнув его от себя и взмахнув рукой, он погрузился в пучину. Потрясённый, Василий протянул было руку к поясу, но   отдёрнул. «Нельзя брать… Но его нет. Надо постараться выжить».
 
          Прошло с час. Василий услышал близкий крик: «Васька! Васька!». Голос знакомый.
          - Когда пояс успел добыть? - подплыл к нему Фёдор, в лице усталость и тревога.
          Василий обрадовался появлению друга, словно оно сулило спасение. И рассказал ему историю пояса.
          - Правильно, что взял, - сказал, сплюнув воду, Фёдор.- Жаль парнишку. Но что делать: мёртвым – дно, а живым – камбуз, - пошутил. - Боюсь, и нам      крышка…
          - Если заштормит, хана сразу... - отозвался Василий. – Теплей бы было.
          - В тёплой водице раскисли бы, а так надо  двигаться. Давай, лишнее скинем.
          Переваливаясь с боку на бок, моряки освободились от куртки и обуви.  Темнело.
          - Братцы-ы! Э-э-эй! – послышался крик, сопровождаемый руганью.
          - Э-ге-ге, мы плывём! - отозвался Фёдор.
          - Ребята, скорее… - голос оборвался.
          - Нажмём, Вася! – крикнул Фёдор, узнав голос Назарова.
          Моряки поплыли на голос.
          - Потянул руку, черт подери… - пожаловался Назаров, здоровой рукой держась за широкую доску.- Болтаюсь, ноги совсем стянуло...
          - Ничего, поясок надевай, - подбодрил его Василий, и помог товарищу надеть спасательный пояс.
          - А мы на доске потянемся, - добавил Фёдор.
          Широкая доска уверенно удерживала на плаву моряков, давая им возможность ненадолго расслабить мышцы.