Ответ

Ты прав, старик с клюкой однажды
сумел весь шум остановить.
Мы спорим яростно и важно,
не замечая саму нить.

Кому-то жизнь — как свод газетный,
где строки мечутся гурьбой.
Кому — ракета в вспышке смертной,
сгоревшей в бездне голубой.

А дед сказал совсем немного,
но в этих тихих двух словах
была и пыль земной дороги,
и седина, и Божий страх.

Да… жизнь порою лишь тире
меж первым криком и молчаньем.
Мелькнула искрой в январе —
и растворилась за прощаньем.

Но, может, смысл совсем не в том,
насколько долго сердце билось,
а сколько света за окном
от человека сохранилось.

Не в суете и не в наградах,
не в громких спорах до утра.
А в том, чтоб кто-то где-то рядом
согрелся искоркой костра.

Чтоб сын запомнил голос тихий,
чтоб мать ждала не зря домой.
Чтоб не озлобиться на крики,
не стать холодною золой.

Мы все бежим… и это правда.
Под горку катится вагон.
Но страшно — не седая дата,
а пустота со всех сторон.

И если жизнь всего тире —
пусть будет честным это время.
Без фальши в слове и игре,
без лишней гордости и бремени.

Пускай однажды, в час заката,
когда устанет человек,
он тихо скажет:
«Жил когда-то…
и был не зря мой краткий век».