Столовая Гора

                1.

Он пишет то, о чем не знает,
Чего не видел сам:
Он пишет, как идет трава июньская
По полосам.
Воспитанник травы,
О том, о том,
Что выше чувства разум есть
С овальным ртом.
Он пишет то, как
Визг прострелят тормоза,
Что стрекоза
Дрожит на согнутых
Коленах стрех своих,
И у всего есть дом,
Казалось бы,
И у всего есть дубль - 
И дубликат.

Он пишет то, о чем не знает,
Чего не видел сам.
О том, что глаз Его
Глядит под полку, по часам:
А чтобы вовремя захлопнуть
Подъезда дверь.
Наверняка, и без потерь -
Не потерять лица
Многоступенчатого своего,
Шестого, бледного лица -
Он смотрит в мелочи.
Там, в мелочах, запрятан
Лик его Отца.   
 
Стучат, стучат ступени
Лестницы парадной.
Там, оглянись - толпа,
Потупив взор,
На каменные шеи
Смотрит сверху, безотрадно.
А под ноги согнись -
Простор
Отвратно-пышущий,
Чьи ярусы воды
Косынкой стелет,
Дно ее упруго -
Не вытолкнет при том
Ничьей страды,

- ВЕРНИ МНЕ ДРУГА! -

И с песней поглотив по глаз
Сглотнув еще по ложке в час,
Он снова поглядел
Себе под ноги.
Ступени узенькие шли назад,
Как долгий взгляд
Туда, где и лепнина сквозь ветвей
С землею просыпается
Толчками -
Как древесина,
Где мать-и-мачеха с кустов
Отравой жжет.
В рассчет
Хвоста стрекочет ранняя сорока,
Она как дальняя дорога
К утру ведет.

Но вот, ступени вывернули вниз.
Пошагово.
Там свет горел и дядька с псом сидел.
На окоеме данности,
Где хочет речь свернуть в угон,
Висит моя рука
Под самым потолком,
И с нею три квадратных пня,
Как шеи у меня,
Покрыты мхом.

Я - этот тот, я самый,
Я самый тот, тот самый -
Который лестницу прошел
Квадратным сапогом,
Обутым в туфельку.
Мне не составило ни злобы, ни труда
Ее вместить меж шпор,
Которые стригут в обгон
Оравы ног, спускающихся,
Быстрых. Как солнца всплеск,
Как нижний стол Горы,
Я пачкался, увешан мертвецами
Об их грехи, истлевшая груда
Сапог из пленной кожи,
Отъяви мне ношу,
Я знал, зачем пришел сюда,
Зачем спускался в тот подвал...

Помой посуду, не забудь,
Хоть за собой одним,
Одним собой -
Неявно тем, чем в роще
От голой туи заслонясь,
С одной повязанной рукой
На ленту красную -
Одним, одним собой,
Как ободом.
Остроязыкие листки,
Оставленная кожура
Оружия - здесь выцвел мох,
Коснувшийся твоей руки,
Которой вечно правит кто-то -
Неслышный, как подвох,
Он заколачивает сердце в грудь,
Упрямый путь
Прошед твоими сапогами,
Синеет паводок.
Картину со стены
Я снял, унес к себе,
Я самый тот, тот самый,
К себе унес, подальше лишних глаз.
На ней и рай незримый, негустой
И ад, как газовый росток,
Что реет из земли.
И смертоносица в плаще
Изрядно смазанном.
На бледный день, день тот,
Кладет колец струну,
Фигуру ею исписав
По площадной глуши.
А после табор унесет
В залог такой души,
Такой весь, смазанный,
Где дом отъявленный и пагубный,
С крошистой надписью «ломбард»
На внешней стороне.
Китайский глаз свечного пламени
На камени,
Иди ко мне.

Иди, иди, вертись да воротись
С готовым знанием:
Та дверь в ломбард - под пламенем,
Ступай ко мне,
Во двор, под мозжечок
Дверного сломанного на верху звонка,
Под козырек
С непрекрывающей на много тенью,
А дверь, очнись, с обратной стороны,
Она, она уже не здесь,
Коснись ее правее -
Ты перезахоронен,
Почему да почему,
Предмет, скользя на свет,
Теряется? Он пропадает.
Он пропадает вовсе,
Весь предмет,
Предмета нет.

Богатым стать хотел,
Да потому как кошка
На волне стояла
Диванной мебели.
А стал рогатым.

Он пишет то, чего не знает сам,
О чем не слышал, днем ли, ночью.
Травы ровняной стяг
Идет к рукам -
Правее моря поле есть,
Как луг, как луг стремяный,
Вот выбирай, где спрячешься
От сорных глаз.
Поддаст
Ногой об столб,
Тот закачается -
Сказали же:
Смиряй березы! -
Одним колечком по стволу,
Где видишь их,
Где их ты видишь,
Широким скотчем.
А ты же, столб приняв,
Искрашенный под ноль
И черно-белыми текущими полосами,
Фонарный столб родной -
За дерево резное -
Напечатлей на нем ту кирию
Рукой запутанной.

Сомнись, а следом и проснись:
Мир, как кусок рыбного пирога.
Не тронь его со сдачи без воздачи.

                2.

Взгляни, какие в небе облака:
Одно, как кит, стоит на решете и грезит,
Взирая с невысокого мостка
На комнату, развернуту в разрезе
Глубинной беззащитности своей
К протянутой с небес змее-веревке.
Столбцы, столбцы из считанных долей,
Большие, средние и малые уловки
Висят, как радужки, зацеплены на крюк
Хвоистой ветки, и бензиновые розы
На окончание дороги свалит друг
Одетый в неперетираемые тросы.

Как дама пиковая, в креслице сухом,
Держа у губ свистульку-птицу, вспоминая,
Ворчит не казанному гостю о каком,
Открытых дверц своих дыханием не зная
Коснуться зимним. Эта острая тропа,
Вся сплошь усыпанная крошечной щебенкой
Ведет усопшего, гляди, дремать не спать,
Слагая выветренные персты в гребенку.
Взгляни, взгляни же ты - какие облака,
Как этот рой осенних мух, земной по праву,
Шагает умерший. Канава глубока,
Глядит он долго, прозревая ту канаву
До гиблых рек, что на кресту его зажглись,
Подобрались, по жердочкам на пир людской поднялись,
Где светят чащи звездные, главами вниз
Вися, где руки бешеные ищут в одеяле
Бутылку льда. Лед - это твердая вода.
А скучный маятник считает день исправно.
И меж краев его нет смысла пропадать,
И меж колес его не прошагнуть обратно.

Как у фонарика-цветка весной
Осталась клеть из жил сухая,
Та, на которую гляжу с двуклетной высоты -
Так музыка моя течет
По сетке тонкой, утихая
К концу ее, где декабрист в ногах запутался, банты
На ветви вешает рука, чтоб как-то облако украсить,
Украсть у холода аванс и опустить в вино
Глаза подблюдные в вечерней колотной террасе,
Откуда, звенья подобрав, подняться, разглядеть дано:
Плоды на яблоне напоминают груши -
И даже уже - верх их заострен.
Как купола церквей качаются на суше,
А ствол белеет в вечере, как белый слон.

На купол яблони поневу не накинуть,
Незряч и так стоит на зонтике дорог,
А зрячий разве оба глаза может вынуть
И в ямы черные закласть рябой творог.
Но все же вытащи златое покрывало -
Им покрывая жар, не оступиться б в фар
Промойный свет, там хода нет, ломала
Руками яблоневы ветви, оставлял
На досках рваные листы.
Где человек? - а человека нет...
В каком отверстии его тянули,
За волосы ли, ноги - неизвестно.
Но увели. Включаем свет.
А клетка та стоит, стоит,
Победно смотрит на собравшихся, глядит,
И, словно в щели указуя, им в лицо смеется:
«Довольно, мужики-гробовщики.
Возьмите денег ту бумажку со стола
И в дверь несите ноги.
Не ухороните вы тела моего,
Вы зря пришли.
Ступайте к богу, лейте водку...»
И пред бессмертием возлягнув, ало-белый свет
Сошел на пол, а может, может, бело-алый...

Шесть рук на оборотной стороне стекла.
Гляди: шесть разных рук.
Одна, быть стало, без году, не в счет,
Смеется, знай-се, низко, под кроватью...
Еще одна где?
Строгий, как отчет,
Городовой стоит в углу, вмурован в стену,
Пластмассы крашеной на нем восемь колец,
Конец.
Засохла книжица у девицы во рту,
Суха на вкус. Иди же, время!
Ты торопись мне руку протянуть,
Я здесь - одна, в стенах
Метафорического зрения, откашливать
Тот белый и сухой материал, которым строчат
Памятники. Девочкам и мальчикам,
Молочно-сахарным, в шлиссе и сарафанчиках,

Но нет. Пожди до осени. Суха
И та трава, но та премного горче.
Мне что? Я руки за спину,
И вот, аллея вся пуста, и заспанно
Поднимешь очи в пасмурный обкол,
Там я прошел.
Куда же? Куда мог деться я в такую весть?
Все тряпки черные надели,
Вещей в авоськи нагребли,
Ушли.
Тропой горячей, меж двух памятников -
Девочке и мальчику, молочно-сахарным,
И зрячий ты, незрячий -
В калитку вон, за ними всеми,
В разлившуюся хмарь.

Колокола и колокольчики, как дрожжи,
По лужам пухнут, в головах пожар
Растет, цветет. Копыта пробежали,
Смотри - куда ушел я - вверх и пристальней смотри:
Фонтаны там играющие,
Целый счет. На облако.
Сначала синий видишь ты фонтан:
И вот, рукой я взялся, снизу подтянулся,
И я стою, в полоборота глядя...
Там три или четыре? -
Три или четыре -
Занавеска, ключ, -
Четыре вьющихся струны вокруг одной,
Прямой.
Его украл я с корнем из земли,
Так прямо взял и снес обеими руками.
Оставив след.
На нет - суда и нет.

А далее шел чуть теплей фонтан -
Зеленого игристый луч
Туда вторгался с самой середины.
Он бил рассыпчатой водой,
Хлопки ее
Всюдь источали сырость.
Как бился я с своей рукой,
Как так ее поставить,
Чтобы разглядеть, взглянуть в
Изнанку этого фонтана!
Как бился тот фонтан
За всю свою, о, неприкосновенность...
Но все же сдался мне,
За что в тот фонтан,
Гляди же, дверь закрытую раскрыл,
Где поле было, маточное, сорванцое,
В нем не краснели яблоки,
А по траве разбросаны фигуры,
Стоят, белеют. Нет,
Стояли и белели.
Лежали и дымились.
Меж лабиринта их
Сухой фонтан в конце.
Там небо желтое вперед,
Там стой и вспомни все свои ошибки.
На симметрично-роговой звезде.
Но как же ты стоишь на этом месте?
Стоишь вдруг сам - когда еще вот-вот
Смотрел туда, высоко голову закинув,
Застягнув?

Шесть рук на оборотной стороне стекла.
Шесть ржавых рук.
Фонтан нелепо делать из металла -
Ржавеет всяк металл...
Но лишь с одной поправкой:
Когда б есть план, на много лет,
Десятков лет вперед,
О смене мест, переустройстве улицы
И города...
В длинненом желобе вода, как кровь,
Вся разукрашенная красным с крыши,
В ней черви плавают, и ноздреватый
Истлевший в зиму лист
От дуба.
Звонят. Одновременно с двух линей звонят,
Так? Ты ль стоишь на этой точке?
Не может быть - как встал ты на нее, когда?
И вот, внимательно глазами провожая
Все их движения, ты вылил их фонтан,
Спустил в трубу, вода так скоро уходила.

Граненым дном,
Последним днем
Стоит, повернут,
Ключительный фонтан.
Он самый чистый.
Он одинок, и не выносит потому
Смешения во берегах своих
С любою праной.

Вот то - куда ходил я.
Куда прошел, и следом за собой провел
Тебя, мой ломтик.

                3.

Песок поет. Когда в него глядишь
С французской ли витрины галереи
Чрез брошь, булавкой вдетую в гладь их
Заточенной в бутончик черной шеи,
Из колбы ли, что держит та рука
Дрожащая к утру от изможденья
Стоглазой ночи, и совсем издалека
Глядишь, как на свое произведенье.
Песок растет от влажности стыда
Коснувшейся его ночной вуали,
Качанием спокойности в следах
Уробороса на оедеяле.
Песок поет, ложась под нож не в счет,
Под хвост у красной ящерки бегущей
В ночной или дневной молчащий грот,
Поет песок, растущий и растущий.
А-а, теснится под полами куполов,
Пустых и сросшихся в столетии с гробами
Рукопожатных несмолкаемых голов,
Ударом нож ложится в пол под обрубами.
Песок вращается, ворочается к нам
В амбарах снов, опустошенных и несущих,
Он признает нас по арбатственным стенам,
Разрезы времени на шторах вездесущи.
Печальной лодочкой сложи свою ладонь
И положи в нее песка для связи
Вещей и слов, из водки и ликера конь
У двери топчет, ржет на перевязи -
Он славен тем, что может ввысь поднять
Песок запекшийся, пусти его на волю.
Из стекол вылететь, людские лица вмять
В анфас тропины, плоской, скачет, словно колет.
Цветные искорки оконного стекла,
Там дует жар, дорогой стелется пологой,
Поет песок, поет, как скрипка до угла,
Из вентилятора крыло перепололо
Его фураж, сам он огромен, как витраж,
Но тут же мал, увеличительные стекла
Кладут от солнца далее в багаж,
Чтобы трава после пожара не измокла.
Воспламеняющийся спирт в его очах
Увенчан башнею на шпиле ромбовидном
В по кругу ездящем гнезде его очаг,
Что бредит сном, неугасимым и невидным.
Несется конница, пылающий ликер
По ободку зеленоватого стакана
Танцует, как переступающий костер
На место с места, как кочующая рана.
Квадратный стог его главы - их многих глав -
Он сер, как день, но черт отнюдь не пахнет серой,
Черт пахнет городом, едва его узнав
Невольно честь ему отдашь, как офицеру.

Пески орут, Иран-Аравия в кольцах,
Пески лежат, они аукаются в степях,
Зажав тиски, на площадных восьми часах
Все тот же флаг, не холоден, не тепел
Дрожит в ветру, а водка в коне, как в игру,
Вдаряясь в кровь, летит по быстроносным жилам.
Молчи, песок, пока тебя не соберу,
Скрипи, песок, терпи своих служивых,
А водка в горле, как серебряная кость,
На одеяле круглого подноса
Стоит, как крест, как ровно вбитый гвоздь
И духом вырывается из носа.

Стой, конус кончен, муравей дополз
До самой тонкой высоты головки,
Веревку в хвост, запутанных волос
Висят жгуты, несут боеголовки,
Собаки уличные видят, как в глаза
Им светит солнце подземельное сквозь призмы
Стекол коня, он развертается назад,
И бьет копытом, проседая вниз, и вниз мы
Летим с конем! Мы как песочные часы,
Перевернувшись низом вверх, летим мы снова
Песком стремительным в могилу, под власы
Веду я тонкие перста свои, конева
Стрельная грива подымается от них,
Там бело-розовая кожа со стельками,
И очи Лошади слезами истекали,
Чтоб я сидел на ней, нарядный, как жених.
Галопом - лошадь, я ее неволю шагом,
Здесь нет степей, песку, а как хотела ты,
И белый пол ведет меня под белым флагом,
Где только в вазах, не в земле, растут цветы.
Неволю шагом, шагом вверх, разбиты
Ее копыта посеред на букву ви,
И хрюшкой розовой в мечтах рябит их
И в рюшах кружится от сахарной крови.
Опять ликер, на изумрудоглазый
С волненьем смотрят все глаза
Квадрат часов, но шествуют по лазам,
Словно по залам, как я приказал.
Веночки траурно-ожившие вшивая
В опавший столб ее волос седых,
Уж не гнедых, как летний вечер, догнивая
В медовых сотах, жидко-молодых,
Кобылу вынесло на узкую дорогу,
Как паучица во шесть лап своих черна,
Стоит она, как Апполоновому рогу
В забытой комнате, углу лишь глаз верна...
Песок под шпалами покорен, приспособлен
Лежать и ждать своей грозы в лучах луны,
Как перья, красных, их знакомый облик,
Покой и пристальность, и жалоба зурны
В далеком воздухе, что за ночь не остыла,
Не улеглась немыслимая весть
Дня предыдущего, из четок опостылых
Итог по числам расходящийся прочесть.
Незабываемая русская присядка
Прошлась по нити долголапым пауком,
Секунды двоятся - загадка и разгадка,
Как иглы хвои под сверкающим песком.
Сколь надо сил на распрямление спирали,
Не хватит рук, чтоб удержаться за нее,
С ладоней кожу электричеством стирали,
И стала черной та, сухой, как мумие.
А помнишь, ветер, к птице бомбу привязали?
И чтоб избавиться, весь мир перелететь
Пришлось, покуда щелкал счет, а где-то в зале
Начнется бал, куда нельзя перехотеть.
Песок, песок, ложись ей в пасть, у края
Пустыни молящей найти конец
Змеи, ползущей ровно снизу. Догорая,
Он фитилем уходит с глаз, в песок, в дворец...
Разветер ветрит по песчаным крышам-скатам,
Душа - есть та, какую душат. Кирпичи
Ложатся сами дальноликим зиккуратом,
Стоишь под душем - говори с ним, не молчи,
Как он шипит, благая весть, в моей пустыне
Не места взять для вздоха, отдыха, с собой
Всегда цветок на стебельке прямей гордыни
И от прохлады до прохлады голубой
Движок прокладывать. Нанизывать оазис
Один неверный на повторный чуть живой,
И полушарием оказываться в фазе,
Без клеток доблестных и боли угловой.
Пробило шесть - не видя, вечера, утра ли -
Рукой откладывая голову ко сну,
Упрямо мыслить распрямление спирали,
Пока огонь с небес на сторону одну
Бросает горсть - и треском барабанов
Оповещает возгорание в одном
Старинном доме, и пока навек не канув,
Горит он коловоскопическим огнем.



               

Авторы текста: Улагай, Trautloft, Врангель, - выражают благодарность за участие в его составлении Союзникам.
На изображении - правители Четырех Сторон Алтаира.