Убийца, которого пощадили

.Эпиграф-аннотация

Обет безмолвный, стук подков,
Парижский глянец и притоны,
Где ради девы из шелков
Попрали братья все законы.
Один — кузнец, другой — поэт,
Они делили хлеб и беды,
Но рок расторгнул их обет,
И сталь венчала крик победы.

Прощен убийца. Но впотьмах,
Сменив любовь на блуд цыганки,
Он предал верность в облаках
Ради услад хмельной поганки.
И месть пришла. Топор взлетел.
Смывает кровь грехи измены...
И мертв пророк безумных дел,
И плачут призрачные стены.

Взгляни, читатель, в этот стих:
В нем женский гнев и пламя ада,
В нем крик умолк и пыл утих,
И смерть — за цену одного лишь взгляда.

Глава I: На берегах Сены

В Париже буйном, в шуме века,
Где Сена мутная течет,
Судьба слепая человека
Сквозь вихрь обманчивый влечет.
Там, средь толпы и блеска балов,
Среди подвалов и базаров,
Жил юноша. Он был немой.
Главой поникший и душой,
Он нес во мраке свой недуг.
В устах замкнулся вечный круг.
Ни звука, ни мольбы, ни вздоха
Ему исторгнуть не дано.
Вокруг — безумная эпоха,
А в нем — безмолвие одно.


Но пред судьбой своей упрямой
Немеет самый гордый ум.
В соборе гордом Нотр-Дама,
Среди кадил и тайных дум,
Она явилась. Как виденье,
Как мимолетное мгновенье,
Как чистый гений красоты.
В чертах небесной чистоты —
Графиня юная. О боги!
Ее ль заметить на пороге
Мог нищий, проклятый судьбой?
Она прошла. И он за ней
Помчался тенью средь огней,
Плененный девой неземной.

Любовь не требует речей!
Она — пожар, она — стихия.
В сияньи гаснущих лучей,
Где стонут улочки глухие,
Он предал дух своей мечте.
Ради нее в ночной тле
Он на дуэль пойдет без страха,
Коль надо — на ступени плахи!
Пусть заговор гудит впотьмах,
И Монмартр высится в огнях,
Он станет стражем у дверей.
Без слов, без жалоб, без речей,
Ее покой хранить клянется.
И если кровь его прольется —
Французский зазвучит свинец.
Любви безгласной есть венец!

Еще вчера они вдвоем
Делили хлеб, делили дом,
В кабаках шумных у застав,
Законы чести променяв
На звон бутылок и пиров,
Среди парижских вечеров.
Анри был пылок и речист,
Как стих Вольтера, прям и чист,
Он за двоих всегда судил,
И за двоих впотьмах любил.

Немой писал ему в ответ
На старых картах свой обет,
Иль просто знаками руки
Встречал безумства и грехи.
То был союз ума и сил.
Но рок их братство погубил.

В дыму трактира, пред зарей,
Анри предстал сам не свой.
В глазах — безумия печать,
В руках — заветная тетрадь.
Он молвил: «Друг! Я ею пьян!
Ее ресниц, ее румян
Я не забуду. Нотр-Дам
Свидетель был моим слезам!
Графиня… О, она моя!
Иль бог покинет сей чертог,
Иль я паду у милых ног!»

Немой бледнеет. Взор горит.
Он руку на эфес кладет.
В груди его вулкан кипит,
Но голос волю не найдет!
Он вырвал карту. На полях
Своей рукою впопыхах
Он чертит: «Ей принадлежу.
Я жизнь на плаху положу,
Но не отдам ее другой.
Готовься, друг. Рассудит бой».

Анри хохочет: «Ты? Немой?!
Ты посягнул на ангел мой?
Ты, раб безгласный, тень без слов,
Решил стряхнуть тяжесть оков?
Твоя любовь — смешной порыв!
Пусть страсти вскроют сей нарыв.
В Булонском лесу, в час шестой,
Мы снимем маски, милый мой!»
       
В тени прокуренных притонов,
Где звон луидоров и костей
Глушил закон святых икон,
Они сидели меж гостей.
Анри и наш герой немой.
Их связывал узел тугой:
Один — как пламень, как пожар,
Владел искусством громких фраз,
Другой — сносил судьбы удар,
Лишь выдавал безумство глаз.

В трущобах, где бедняк и вор
Свой начинали разговор,
Друзья делили пополам
И блеск вина, и стыд, и хлам.
Немой, не зная бранных слов,
В глаза смотрел своих врагов
Так грозно, что хмельной наглец
Сразу бледнел, как мертвец.
Анри за брата в бой вступал,
Шпагу со свистом вырывал,
Их братство славил весь Париж.
Но в сердце их прокралась мышь.

Трактир «Зеленый попугай».
Свеча оплыла. Полночь. Край.
На скатерти, от вин грязной,
Легла колода. Спор ночной
Должен решиться здесь и щас.
Условия диктует час.
Кто победит в игре глухой,
Тот выберет и род оружия,
И место, где туманной стужей
Сойдется их смертельный бой.

Анри берет колоду рук.
«Гляди, мой безглагольный друг! —
Он шепчет, карты раздавая, —
Судьба капризна и слепа.
Коль выиграю я — судьба
Тебе назначит смерть от пули.
В упор. Без права на шаги.
Так на дуэлях бьют враги.
Коль ты — изволь, твой будет выбор».

Немой кивнул. Мелькают масти.
В углах притона — шепот страсти.
У Анри — дама и валет.
Он улыбнулся: «Мой билет!»
Но наш герой, не суетясь,
Кладет на стол, как верный князь,
Туз пик и козыря впридачу.
Безмолвно выиграл он всю сдачу.


Он пальцем карту пригвоздил.
Взор Анри сразу поостыл.
Немой берет перо, бумагу,
Выводит четко: «Только шпаги.
Булонский лес. В шестом часу.
Там, на опушке, мы спасем
Иль мы погубим свою честь.
Там слов не надо. Только месть».

Анри вскочил, стряхнув бокал:
«Пусть шпаги! Ты их сам избрал!
Ты ловок, брат, но хладен дух.
Завтра один из этих двух
Не возвратится в сей притон.
Прощай. Пойдем под сталей звон».
       
В камине гаснули угли.
Часы бульвара Сен-Жермен
Уж третий час впотьмах вели
Сквозь саван полуночных стен.
Анри не спал. Графин вина
Был пуст до самого до дна.
Он мерил комнату шагами,
Сжимая локоны руками.
«О боги! Завтра, в этот час,
Один из нас… один из нас
Уснет навек в лесной глуши.
И крик безмолвный из души
Исторгнет бледная луна…
Зачем, зачем она нужна,
Графини девственная прелесть?
Зачем уста мои распелись?»

Он подходил к окну. Париж
Лежал во мгле под скатом крыш.
Дым фабрик, копоть, блеск карет —
Все замерло. Рассветный свет
Уж брезжил слабо над рекой.
«Мой брат! Мой верный друг немой! —
Шептал Анри в ночную высь, —
Зачем пути наши сошлись?
Ты не проронишь ни словечка,
Но бьешь без промаха, в сердечко.
Твой клинок хладен, как зима…
О, я сойду, сойду с ума!»

Он брал шпагу, пробовал изгиб,
Предчувствуя, что он погиб.
Сталь отражала бледный лик.
Внутри звенел безмолвный крик.
А в это время, за стеной,
В каморке нищей и пустой,
Немой точил свой верный меч.
Он не пытался жизнь сберечь.
Он ждал шестого часа дня,
Любви безумный жар храня.
       
В полночный час, когда притон
Уже сулил безумный сон,
К Немому мальчик прибежал.
Он весь от холода дрожал,
Но из-за пазухи достал
Листок, скрепленный сургучом.
Там, пахня розой и грехом,
Рукой Адели, впопыхах,
Сквозь слезы, бледность и сквозь страх,
Была написана мольба.
Так сокрушалась их судьба:

«О ты, чей взор  спас у моста!
Твоя душа пред мной чиста,
Но слух ужасный долетел
До девичьих моих предел:
Ты вызвался на страшный бой!
Анри — твой брат, он твой родной,
Зачем безумная вражда
Вас развела как никогда?
Коль любишь ты меня, молю —
Уйми рапиру ты свою!
Пусть сталь прольет лишь каплю вин,
До первой крови, до морщин,
Но не давай свершиться тьме!
Не будь убийцей на земле!
Останови клинка удар,
Когда в груди вскипит пожар...
Я не прощу тебе греха,
Коль жизнь его будет тиха
И оборвется в том лесу.
Сберечь прошу его красу!»

Немой прочел. Листок прижал
К своей груди. Он долго ждал
Этих заветных нежных слов,
Но рок суров... О, рок суров!
Он знал: Анри не примет мир,
Там созван уж смертельный пир.
       
Позволь, читатель, смыть года,
Чтоб разглядеть, как никогда,
Союз двух душ, союз сердец
До той поры, как им венец
Сплела безумная любовь.
Они торили путь сквозь кровь:
В полках гвардейских, на войне,
В дыму, на взмыленном коне,
Они делили пополам
И лагерь шумный, и бедлам.

Там, под шрапнелью и свинцом,
Немой вставал пред мертвецом,
Закрыв Анри своей спиной.
И тот платил ему ценой
Не меньшею: в степях глухих,
Где ветр ломал коней лихих,
Последний черствый корки хлеб
Они ломали. Мир был слеп,
Но их скреплял святой обет.
В дыре шинели, в тридцать лет,
Они клялись на острие:
«Один за одного в огне!»

Анри за брата говорил,
Когда полковник их судил,
А наш немой, как верный пес,
Обиду молча перенес.
Они спали на одной земле,
Укрывшись знаменем во мгле,
Два кровных брата, два бойца...
Кто б знал, что шпага и овца —
Графиня света — в один миг
Разрушит то, что штык воздвиг!
       
Когда труба затихла боя
И полк покинул поле боя,
Они пришли в Париж хмельной,
Где каждый выживал ценой
Своих трудов иль воровства.
В трущобах, где растет трава
Сквозь щели грязных мостовых,
Они искали дней живых.

Анри, чей слог был как ручей,
Нашел приют среди речей:
В газетах мелких, втихомолку,
Он тексты правил, зная толку,
Писал стишки для бурных зал,
Актрисам оды раздавал,
И за копейки в светский час
Хвалил стряпню богатых масс.
Он был писцом, слугой пера,
В кабаках спорил до утра.

А наш немой, чей стан силен,
Был в кузню старую нанят.
Там, где огонь и дыма плен,
Где молоты впотьмах звенят,
Он гнул железо, как солому.
Среди углей, чужих калек,
Он ковал шпаги, сабли, ломы,
Свой укрощая бурный век.
Металл дышал в его руках,
И пот катился на щеках.
Так жили два родных крыла:
Один ковал, чтоб сталь жила,
Другой — писал, чтоб свет кричал.
И рок их в бездне обвенчал.

В дыму и копоти подвала,
Где пламя адское дышало,
Немой работал день-деньской.
Смывая пот тяжелой рук,
Он брал стальной сырой брусок,
В костер бросал — и сквозь зрачок
Следил, как плавится металл.
Там молот бешеный стучал.
Он ковал шпаги для дворян,
Для офицеров бурных стран,
Не зная, что в один из дней
Судьба средь каверзных затей
Его заставит взять клинок,
Чтоб другу преподать урок.

Снопы раскидистых огней
Летели в темноту ночей.
Он гнул обух, точил эфес,
В заветный сталей политес
Впуская душу. Две сестры —
Две шпаги, хладны и остры,
Он вывел мастерской рукой.
«Они легки, — шептал приказчик, —
За них вельможа, славный мастик,
Отдаст десяток луидоров!»
Немой в углу их отложил,
В холстину плотную укрыл.

О, если б знал кузнец без слов,
Чью кровь среди лесных ковров
Прольет одна из этих сталей!
Что он для брата, для Анри,
Ковал погибель до зари,
Пока часы бульвара спали!
Но слеп рабочий, слеп и рок.
Железо приняло пророк.

В ту ночь, когда вино горело
И лампа бледная тускнела,
Анри, предчувствуя финал,
Перо дрожащее взалкал.
Он не писал статей для прессы,
Забыв кабацкие повесы,
Он изливал души порыв
На пожелтевший сей разрыв.
То был стих брату — дань предсмертна,
Где дружба высилась бессмертно:

«Мой верный брат! Кузнец немой!
Я знаю, рок стоит за мной.
Ты гнул железо, как солому,
И уступал ты мне, дурному,
Во всем — и в слове, и в гульбе.
Я восхищен, мой друг, тебе!
Твоя душа — гранит столетний,
А я — лишь стих и вымысел сплетний.
Я вижу смерть. Туман лесной
Уж дышит хладно надо мной.
Прости за ревность, за безумство,
За то кабацкое угрюмство!
Коль суждено мне пасть от стали,
Что руки милые ковали, —
Возьми Адель! Пускай она
Тебе останется верна.
Я уступаю девы прелесть,
Чтоб наши узы не расселись.
Живи, мой брат... Прости писца...»


   
Глава II:Дуэль
       
Туман свинцовый, как вуаль,
Окутал Сены сонну даль.
В Булонский лес, под свод ветвей,
Где не поет уж соловей,
Карета черная катилась.
Заря сквозь тучи пробивалась,
Как рана бледная в крови.
Пришли часы конца любви.

Выходят двое. Шаг тяжел.
Анри, бледен, к опушке шел.
Его камзол распахнут был,
В глазах застыл безумный пыл.
А наш герой, как тень, без слов,
Ступал средь утренних ковров
Росы холодной и густой.
Он сохранял сынов покой,
Лишь плащ закинул за плечо.
В груди молилось горячо
Сердечко верное его.
Он не боялся ничего.

Секундант вынул две шпаги.
Металл блеснул в лесной влаге.
«Господа! — раздался строгий глас, —
Закон дуэли судит вас.
До первой крови иль до смерти.
Сходитесь, коль готовы черти».
Анри сорвал с себя платок,
Сделал к другу первый шаг,
И сталь, покинув свой чертог,
Запела песню в облаках.
    
Анри разил. Его клинок,
Как разъяренный королек,
Взлетал, вонзался и кружил.
Он не жалел последних сил,
Сыпал уколы наугад,
Шаг продвигая за шагом взад
Нашего рыцаря без слов.
Но тот к безумству был готов.
Немой не сделал лишний взмах.
С улыбкой легкой на устах,
Он лишь безукоризненным щитом
Встречал удар за ударом потом.
Его рука была тверда,
Как ладожский гранит иль льда
Кусок в январские морозы.
Он не взирал на вражьи угрозы.
Чуть уклонясь, убрав плечо,
Когда Анри колол горячо,
Немой ловил чужую сталь.
Его рапира била вдаль
Лишь в треть клинка — святой закон,
Чтоб захватить чужой обгон.
Секундант замер. Видел он:
Немой щадит. Его обвод
Предупреждает каждый ход.
               
Анри слабел. Тяжелый вздох
Срывался с побелевших губ.
Туман лесной уже поблек,
И дуб стоял, как старый труп.
В глазах соперника — вуаль,
В руке дрожала слепо сталь.
Вскипев обидой и тоской,
Что не берет его напор,
Он совершил безумный сбой,
Решив закончить этот спор.

Он бросил корпус весь вперед,
Забыв про бдительный обвод,
И шпагу вытянул вразмах,
Слепую ярость взяв в умах.
То был безрассудный, дикий выпад!
Открылась грудь. Защиты нет.
Немой, предвидя сей исход,
Шагнул на шаг. Назад ходу нет.

Он не разил. Он просто встал,
Направив хладно свой металл.
Анри, не в силах бег сдержать,
Самим же весом, как в бреду,
Наткнулся сердцем на вражду,
Позволив стали плоть пронзить.

Раздался всхлип. Опущен взор.
Так завершился древний спор.

Когда упал Анри на мох,
Исторгнув свой последний вздох,
Немой рванулся к телу брата.
Душа кузнеца была сжата
Тисками поздней, злой тоски.
Он пал на землю, на пески,
И руки бледные простер
К тому, с кем рос среди костров.
Вдруг видит: на груди, впотьмах,
Где кровь дымилась на шелках,
Белеет порванный листок.
Его насквозь пробил клинок!

Кузнец дрожащею рукой
Достал бумаги той покой.
Развернул лист — а там, в крови,
Слова прощенья и любви!
Он пьет глазами стих предсмертный,
Где брат пред ним стоял бессмертно,
Где уступал ему Адель,
Благословляя их постель...
О ужас! Он убил того,
Кто всё прощал ради него!

Ни звука из немых уст
Не вышло. Только веток хруст.
Но этот стих, пронзенный сталью,
Лег на душу черной шалью.
Он бережно сокрыл листок —
Свой самый страшный, злой упрек.
И с этой раною в груди
Помчался к деве впереди.


Умчался прочь лесной туман.
Немой вскочил на скакуна.
В груди горит живая рана,
Но цель одна, любовь одна!
Он бьет коня в крутые ребра,
Лтит сквозь заросли дубрав,
И конь, как дикий черный кобр,
Несется, гриву растрепав.

Париж летит ему навстречу:
Заставы, парки, блеск домов.
Конь пеной брызжет в эту встречу,
Глотая стук чужих подков.
Мосты над Сеной задрожали,
Прохожий в страхе отбегал.
О, как они его страшили —
Тот всадник и его оскал!
Он мчит к заветному порогу,
Где над рекой, в тени садов,
Графиня верует во Бога,
Не зная про пролиту кровь.


У графских окон конь осажен.
Копыта высекли огонь.
Немой, безумен и отважен,
Смывает кровь с руки о конь.
Он входит в залу без доклада.
Она сидит у камелька,
В глазах — небесная прохлада,
В руках — шелка и кружева.

Она взглянула. Взор безмолвный
Ей все без слова рассказал:
Булонский лес, туманом полный,
И друга хладный бледный взор.
Немой упал пред ней в колена,
Кровавый меч прижал к груди.
Он ждет суда. Жизнь — это сцена.
Что ждет героя впереди?
       
Лирическое отступление: О, жены милые Парижа!

О, дамы ветреной столицы!
Вы, чьи ресницы и десницы
Волнуют свет уже веками;
Вы, что торгуете сердцами
В тени шелков и кулуаров,
Среди балов и будуаров!
К вам обращаю стих я свой.
Скажите, как бы вы взирали,
Когда б пред вами, как живой,
В крови, в безумии, в печали,
Явился рыцарь ваш немой?

Его уста замкнуты роком,
Он не хвалился ложным слогом,
Не пел под окнами баллад,
Но за один лишь девы взгляд,
За тайный вздох, за пламя встречи
Он другу милому пронзил
Шпагой хладною те же плечи,
Что сам в трактирах обнимал!

Что скажешь ты, графиня света?
Прогонишь ли в ночную тьму
Того, в ком голоса-то нету,
Кто предал душу лишь тебе?
Иль, содрогаясь от испуга,
В слезах оплачешь смерть со свету
Того, красноречивого друга?
О, девы! Ваша мысль — загадка.
Вы любите речей усладу,
Но цените клинков удар,
Когда в груди горит пожар.
       
III:Графиня
             
Исправим ветреный полет
Моей небрежной, легкой музы.
Пусть стих назад нас увлечет,
Чтоб развязать узелок союзов.
Итак, графиня. Имя ей —
Адель. Средь ветреных семей
Парижской высшей стороны
Она росла для тишины.
Ее фарфоровый, бледный лик
В толпе лукавой не поблек.
Глаза — две бездны синевы,
В которых нет людской молвы,
А лишь покой и грусть святая.
Так ангел, к небу улетая,
Бросает взор на грешный мир.

Ее коса, как черный шелк,
Ложилась на нагие плечи.
Она не шла в гусарский полк,
Не вела пустые речи,
Но каждый жест, и каждый шаг,
И кружевной ее платок
Влекли безумцев на порог.
Она читала по ночам
Романы пламенной Руссо,
И верила своим слезам,
Вращая жизни колесо.



Зачем же наш герой немой
Ее на век почел судьбой?
То было в лавке у моста,
Где Сена пенилась, чиста.
Был сильный ливень. Гром гремел.
Париж от страха онемел.
Она бежала без кареты,
Скрывая мокрые корсеты
В тени раскидистых витрин.
Вдруг нищий, пьяный господин,
Из тех, что прячет старый сив,
Ее схватил, за куртку скрыв.

Адель вскричала. Но впотьмах
Явился он. В его глазах
Неистовствовал грозный свет.
Немой, не тратя лишних лет,
Шагнул вперед. Один удар —
И вор упал на тротуар.
Он спас ее. И в тот же миг,
Когда пред ней возник его лик,
Она взглянула. Этот взор,
В котором спал немой укор,
Прожег героя до костей.
Он понял: нет ее милей.

Она ушла, оставив след —
Свой тонкий, шелковый браслет,
Что обронила средь камней.
С тех пор он жил лишь только ей.
Не зная слов, не зная прав,
Ее браслет к груди прижав,
Он стал ее незримой тенью
Назло людскому осужденью.
      
IV:После дуэли
       
Она бледна. В глазах застыл
Тот синий, первозданный пыл,
Что в лавке у моста когда-то
Зажег пожар безвозвратно.
Глядит на сталь. Глядит на кровь.
Так вот она — его любовь!
Безгласна, страшна и дика,
Пришла из лесного тупика.
В руках ее дрожит платок,
И слез безудержный поток
Ручьем струится по щекам.
Она не верит тем часам!

«Анри!.. — сорвался слабый крик, —
Мой друг… твой брат… в один лишь миг?!»
Немой не шевельнулся. Ждал.
Он жизнь свою к ногам бросал.
Она могла позвать слуг,
Сказать: «Вяжите! Он паук!
Он пролил кровь, он тать ночной!»
Но женский ум — закон иной.

В его глазах, глубоких, ясных,
Где спал призыв речей напрасных,
Она прочла такую высь,
В которой судьбы их слились.
Он ради нее попрал закон,
Ради нее пошел на звон
Смертельной стали. Он — скала.
И дева руку подняла.

Она не прокляла его.
Средь хлада залы, своего
Страшась безумного решенья,
Она искала искупленья.
Шагнув к немому, вся в слезах,
Забыв приличия и страх,
Она коснулась тех волос,
Что ветер с берега принес.

«Беги! — шепнула дева сна, —
Уже полиция видна
В конце раскидистых аллей.
Скачи! Спасай себя скорей!
В каменоломнях, за рекой,
Укрой свой грех и свой покой.
А ночью… в час, когда Париж
Уснет под скатом черных крыш,
Я приду к тебе, мой рыцарь злой.
Ты стал моею сиротой».

Немой прижал ее ладонь
К сухим губам. В груди огонь
Вновь вспыхнул с силою двойной.
Он встал. На двор. Вскочил на конь.

Сгустилась ночь. Париж затих.
Угас бульваров шумный стих.
В каменоломнях, под землей,
Где спит покой веков глухой,
Мерцал предсмертно факел тленный.
Там наш герой, меж стен забвенных,
Считал мгновения впотьмах.
В его измученных глазах
Тоска сменялась упованьем.
И вот — шаги! Предвестьем ранним
Сквозь своды темных галерей
Скользнула тень. Скорей, скорей!

То была вещая Адель.
Сменив парчу на плащ простой,
Она сошла в сию постель
Костей и сырости ночной.
Немой шагнул из темноты.
Она роняла слез цветы,
Припав к его крутой груди.
«Оставь Париж свой позади! —
Она шептала, — Там, в порту,
Корабль крестит темноту.
Нас ждет Ливорно, ждет Восток,
Где смыть мы сможем сей порок!»

Глава V:Бегство
       
Но время — худший из судей.
Проходит год в тени ветвей,
И самый благородный гений
Среди заманчивых томлений
Теряет прежний, чистый пыл.
Наш рыцарь пламенный остыл.
О, девы! Вы ль тому виной,
Что миг услады неземной
Сменяет скука и покой?
Ему приелся синий взор,
И женских слез немой укор.
Он разлюбил Адель. Навек.
В нем победил лишь человек.

Там, на холмах чужой земли,
Куда они в слезах бежали,
Другие очи расцвели
В трактирном шуме и печали.
Цыганка юная, в ночи,
Чьи губы были горячи,
Пленила рыцаря без слов.
Она кружилась средь костров,
Звеня запястьями впотьмах.
В ее прокуренных домах
Немой нашел иной приют.
Там не скорбят и слез не льют.
       
Ворвемся в табор у холмов,
Где дух кочевий и грехов
Смывает лоск сухих столиц.
Там, средь чужих и смуглых лиц,
Она явилась. Имя ей —
Земфира. Черных тополей
Была стройней ее осанка.
Дика, свободна, как пурга,
Она не ведала корсета
И шелка высшего со свету.
Ее разорванная шаль
Таила огненную даль.

Глаза — два угля в темноте,
Что жгут и губят на черте.
В них искра дикая плясала,
Когда впотьмах она гадала.
Ее волос смолистый вал,
Что ветер ласково трепал,
Был убран в пестрые платки.
На бледных пальцах кузнеца
Она оставит след кольца
Своей обветренной руки.

Когда под звон сухих монист
Она пускалась в дикий пляс,
Вскипал углями каждый час.
Там юбки пестрой дикий свист,
Взмах обнаженного плеча,
И губы — жарче сургуча!
Она спала на голой пашне,
В ней не было графини девственной,
Но этот дух, хмельной и дерзкий,
Заставил рыцаря забыть
Все то, чем клялся он трубить.
       
Среди раскидистых шатров,
Где дым кочевия и дров
Струился к бледному лучу,
Немой искал свою парчу —
Свою тоску порой ночной.
Он вел коня на водопой.
Вдруг у реки, где куст ракит
В воде простуженной блестит,
Она стояла. Вся нага,
Как первозданные снега,
Она смывала пыль дорог.
И замер рыцарь на порог.

Земфира взор свой подняла.
Она пред ним не замерла,
Не скрыла груди в камышах,
Лишь искры вспыхнули в глазах.
Она смеялась. Дикий смех!
В нем был искус, в нем был и грех.
Она шагнула из воды,
Оставив мокрые следы,
И шкуру старую волка
Набросила на три шелка.
Немой, не знавший слов любви,
Вскипел углями по крови.

Угас костер. В шатре глухом,
Укрытом пестрым рядном,
Они сошлись. Без лишних слов,
Без клятв, без светских оков,
Что тяготили кузнеца.
Здесь страсть горела до конца!
Она рванула свой платок,
И пестрой юбки злой поток
Упал на землю, на траву.
Он обнял эту синеву —
Ее обветренное тело,
Что, как костер впотьмах, горело.

То был безумный, жаркий бой!
Впотьмах, под низкою полой,
Сплетались руки, как клинки.
Ее запястий огоньки
Звенели бешено в ночи.
И губы были горячи,
Впиваясь в плечи кузнеца.
Он пил безумство до конца!
То тонул он в черных волосах,
То забывал свой прежний страх.
Шелка Адели, прах костей —
Все смыло вихрем тех страстей.
Она стонала в темноте,
Его сжимая на черте,
И плоть их плавилась впотьмах,
Как сталь в кузнечных очагах.

Лирическое отступление о слепоте мужей

О, сколько раз, в безумстве века,
Мы зрим паденье человека!
Когда законная жена,
Чья мысль чиста, душа нежна,
Как ангел верный и святой,
Хранит домашний твой покой,
Тебе становится пресна
Ее святая тишина.
Ты ищешь бури, ищешь яда,
Тебе милей услады ада!

И муж, забыв про честь и стыд,
Бежит туда, где грех кипит,
Где за луидор иль за грош
Торгуют телом. Ну и что ж?
Он чистый, девственный венец,
Любви возвышенный конец
Меняет на хмельной притон,
На проститутки грязный стон!
Ему приятней этот блуд,
Где слез не знают и не ждут,
Где ласка куплена впотьмах,
Чем верность в преданных домах.

О, слепота мужских сердец!
Ты сам куешь себе конец.
Предав фарфоровый лик той,
Что шла в подвалы за тобой,
Ты пьешь отравленный бокал.
И рок твой близится впотьмах:
Кто ангела на грязь сменял,
Тот встретит гибель на часах!

VI:Прощенье
    
Адель сидела у окна,
В чужой усадьбе, так одна.
Она ждала его к рассвету,
Бросая взоры на дорогу,
Вверяя жизнь свою лишь богу.
Но кони мчались мимо свету.
Он возвращался на заре,
В чужом вине, в чужом добре,
И пахли волосы его
Костром и шалью цыганки той,
Которую он взял душой.

Он не писал ей больше строк
На старых картах. Свой порок
Он нес открыто, без стыда.
Так гаснет яркая звезда.
Она сгубила радь него
Свой честный дом, свою семью,
А он безумную свою
Любовь сменял на звон монист.
Его блокнот остался чист.
Конец обману. Рок угас.
Любви безгласной пробил час.
       
О люди! Странное созданье!
В часы безумства и восстанья
Мы рушим мир, мы рвем союзы,
Священные святые узы
Ногами топчем в темноте.
Готовы гибнуть на черте,
Разить друзей клинком холодным,
В порыве яростном, бесплодном,
И кровью красить белый мох
За девы милой первый вздох!

Но лишь утихнет бой стальной,
И призрак страсти неземной
В домашнем обретет покое
Свое прибежище благое, —
Как гаснет пламень, стынет кровь,
И тяготит уже любовь!
Тот самый муж, что ради взгляда
Прошел бы все ступени ада,
Теперь брезгливо, втихомолку,
Любовь бросает на осколки.
Ему дороже дым костра,
Цыганки смуглой до утра
Пустой, лукавый поцелуй.
О сердце! Ты не знамо струй!
       
Адель смотрела на него.
В каморке не было светло,
Лишь догорал ночной огарок.
Его измена, как подарок
От злой и каверзной судьбы,
Легла на кроткие черты.
Она могла б его проклясть,
Уйти, забыть былую страсть,
Вернуть Париж, суды и плаху,
Предать обманщика без страха!

Но в женском сердце, средь руин,
Живет один лишь господин.
Она шагнула к ложу тихо,
Где спал немой, вкушая лихо,
Поправила чужой платок,
Что он принес на свой порог.
Слеза упала на плечо.
Она любила горячо.

Она простила. Без речей,
Без горьких слез и без упрека.
В безмолвье кануло глубоко
Безумство прошлых, страшных дней.
Немой проснулся. Взор поднял.
Он пред собою увидал
Не гневный блеск, не сталь обид,
А лик, что святостью горит.
И стыд, тяжелый, как гранит,
Сковал его порочный дух.
Так завершился круг для двух.
       
Едва Адель его простила,
И святость ангельских очей
Измену черную покрыла
В безмолвном трепете ночей, —
В нем вновь проснулся бес порока.
Несчастный! Он не взял урока
Из слез графини у кресла.
Лишь ночь на землю снизошла,
И кроткий ангел усыпленный
Уснул в усадьбе удаленной, —
Наш раб безумства, тать немой,
Вновь устремился в табор злой.

Его манил смолистый волос,
Земфиры дикий, вольный голос,
Шатров кочующих дымок
И проститутки грязный рок.
Он крался тенью из ворот,
Забыв про чести оборот,
И конь его во мгле ночной
Скакал проторенной тропой
Туда, где юбки пестрой свист
И дух языческий нечист.

Он предавал ее опять!
Адель могла всю ночь не спать,
Молиться деве Пресвятой,
Но муж, объятый слепотой,
В кабак катился, как слепой.
Он пил вино из грязных кружек,
Среди цыганских потаскушек
Свой чистый орден замарал.
Так близился его финал!

VII.Судья, присяжные и палач.
       
Но за святым всепрощеньем,
Вскипев безумным возмущеньем,
В душе обиженной жены
Проснулся демон сатаны.
Она безмолвно созерцала,
Как эта тварь в углу спала,
Как пахли кудри окаянны
Дымком цыганского костра.
В ней чаша горечи вскипела,
Любовь сгорела дочиста,
И кротость, что в глазах блестела,
Сменила мертвая черта.

В сенях усадьбы, за стеной,
Где раб колол дрова весной,
Лежал топор. Тяжелый, хладный.
Она взяла его впотьмах.
Шагнула в комнату. Отрадный
Покой царил в его глазах.
Немой ублюдок, тать безгласный,
Убийца друга, раб страстей!
Ты спал так тихо, так прекрасно
Средь вороха моих скорбей!

Взмахнула тонкая рука.
Взлетел топор под облака
И с хрустом диким, беспощадным
Спустился прямо на чело!
Брызнула кровь фонтаном жадным,
Окрасив белое крыло
Ее сорочки. Всхлипнул он,
В каморке смолк последний стон.
Тот, кто разил шпагой клинком,
Нашел свой рок под топором!
       
Топор упал. Впотьмах каморки
Остыл кузнец на грязной корке.
Адель, дыша в ночную мглу,
Стояла с лезвием в углу.
Вдруг у изменника в плаще,
На окровавленной парче,
Она заметила конверт,
Что столько долгих, горьких лет
Он прятал тайно от людей.
То был стих брата — прах скорбей.

Она рванула лист в крови,
Узнала почерк... О любви,
О всепрощении Анри
Она прочла в тиши зари!
И тут безумный, дикий стон,
Разрушив погребальный сон,
Исторгся из ее груди.
Она запела впереди —
То был не плач, то был оскал,
Что стены эхом сотрясал:

«О, мертвый раб! Труп без речей!
Ты пал от рук моих очей,
Но знай — тебя я не любила!
Твоя безглагольная сила
Была лишь тенью для меня!
В тебе искала я, стеня,
Души Анри живой родник!
Его речей безумный лик
Я тщилась в памяти сберечь,
Когда ложилась под твой меч!
Ты был лишь куклой, палачом,
Что брата погубил клинком.
Я шла с тобой в подземный ад,
Чтоб искупить тот страшный взгляд,
Которым мучился поэт...
Тебя ж во мне — и капли нет!»

Она швырнула стих в лицо
Тому, кто спал навек кольцо.
Вся в общей крови, как в вине,
Адель растаяла во мгле.

Лирическое отступление:
       
О вы, прелестные творенья,
Источники всего мученья,
Чей ангельский и нежный лик
В одно мгновение, в один миг
Способен обернуться адом!
Мы бредим вашим кротким взглядом,
Мы славим вашу тишину,
Но горе тому мужу, знамо,
Кто разорвал любви струну
И предал вас упрямо, прямо!

В груди у девы, средь шелков,
Где спал призыв святых богов,
Таится хищник. Он не лает,
Он слез напрасно не проливает,
Но долго копит свой позор.
И там, где был прощенья взор,
Где мы ждали слез умиленья, —
Вдруг блещет сталь без сожаленья!
Поэт, не верь ее слезам,
Ее фарфоровым речам.
Кто ради девы рубит друга,
Тот сам падет от рук супруга!
       

Финальное отступление (Мораль)

Прошла гроза. Утихнул гром.
Пустует старый, ветхий дом,
Где кровь венчала злой порок.
Какой же в том притаен рок?
Какую мысль, мой читатель,
Ты унесешь в свой день земной
Из сей трагической канвы,
Где трупы спят среди травы?

Мораль сей повести горька:
Когда безумная рука
Возносит страсть превыше чести,
Она идет к кровавой мести.
Немой кузнец, поправ обет,
Убил того, кто тридцать лет
Делил с ним хлеб, шинель и штык.
Он предал братства чистый лик!
И ради чего? Ради девы сна,
Чья мысль была ему пресна,
Едва утихнул звон рапир.
Так ложный Бог идет на пир.

Мужчины! В слепоте страстей
Не предавайте вы семей,
Не верьте призракам ночей
И блуду грязных кабаков!
А девы… сокрушив оковы,
Не бойтесь праведных судов.
Кто губит брата ради взгляда,
Тот сам достоин кары ада.
Топор Адели — страшный суд
За ложь, измену и за блуд.

Поэма кончена. Навек
Замолк безгласный человек.