Май 2026

Киокушинкай на Белых столбах

Я. Орестосу

Вейся, жаворонок, вейся
Над моею стороной,
Утешай людское горе
Песней звонкою блатной!

В небе чистом и прозрачном
Солнце блещет в вышине,
Словно в море, в желтом  доме
Пляшут психи в тишине.

Посмотри, они склонились,
Притомились, жалко их,
Утром им поставит клизмы
Врач палаты, главный псих.

На работе этой тяжкой
Не ленились и пой  для них,
Укрепляй себя растяжкой
И, конечно, не дури.

+++

Потери

Вадиму Курасову

Путь без краю лежит и сгущается мгла,
Путь, камнями мощенный, кремнистый,
С детства жизнь меня трудным путем повела,
До конца не дойду, я, нечистый.

Стану ныть, ослабев, и на землю паду,
И неправдой и ложью укроюсь,
Я вообще никогда никуда не приду
И слезами от горя умоюсь.

Навзничь я упаду и взмолюсь, помоги,
Кто в пути мне придет на подмогу,
Как начнут надо мной издеваться враги,
Отрекайся прилюдно от Бога.

Сняв вериги, я сам одиноко пойду,
Разуверясь во всем, зарыдаю,
Хоть, быть может, друзей я в дороге найду,
Но себя навсегда потеряю.

+++

Ничего на свете и не иметь,
Амфибрахий с кодою в одну треть.

+++

Корабли

Чья в годах далеких здесь судьба пройдет
В казематах темных, мрачных и угрюмых,
И какая дума в сердце запоет,
В голову заходят мысли, а не думы.

Нам не встретить больше счастья белых пен,
Не увидеть больше пальмы и лианы
Островов туманных, скалы где как мел,
И где воздух дышит солью океанов.

В глубине залива стали корабли,
Там, где в тихом устье заросли и тени,
Был бы срок конечным, вышли бы, смогли
В море, с ПЛСом, ох, и не сумели.

Туманной нашей Ариадны
Порвалась тающая нить,
И нам осталось свет лампадный
Вперед ногами хоронить.

+++

Ты была мне совсем не прозой,
Я тебе был ненужней снов,
Глуше ветра, напрасней розы,
Бесполезнее облаков.

Карты были тогда нам в руки,
Очень жалко, что ищем вновь
Все дороги и все разлуки,
Все созвездья и всю любовь.

Нас бросает то в свет, то в темень,
Хотя свету тому не верь,
В мироздании совсем потерян,
Шар кружился наш из потерь.

Различая на кухне чайник,
Вверх кипящий на керосинке,
Слышим максимум крики чаек,
Если минимум, отблеск финки.

+++

А ты все безмолвно взвесила
В полуночной звездной мгле.
— Будем петь о том, что весело
И о счастье на земле!
— Мир объемлет нас обманами,
Он мираж «людского» сна,
Будем петь мы, наркоманами
Посчитает нас братва,
Счастья мига быстрокрылого
Что короче, я поэт,
Будем петь о том, что, милая,
Горя сладостнее нет.
Смерть играет жизнью нашею,
Поднимая нас на щит,
Посмотри, как над парашею
Ереван нас всех стучит!
Наша жизнь совсем расколота,
Будет бременем она,
Килограмм говна и золота
Растеряв, не видно дна.
— Дорогой, я звезды взвесила,
Боги шлют приветы нам,
Будем петь о том, что весело,
И вернемся к тем богам!

+++

Стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой,
Они одобрены ворами, блатной поэт всегда блатной,
Под буряки судьбы жестокой упал цветущий мой венец,
Живу печально-одинокый и жду, когда придет конец.
Мао Дзедун писал «дэн сы», что на китайском «смерти ждите»,
Отец народов, наш родитель смеялся в пышные усы.
Он разлюбил свои мечты и пережил свои желанья,
Остались Кобе лишь страданье, Чапаев в виде пустоты.
Один на ветке обнаженной трепещет запоздалый лист,
О чем скорбят бандитов жены, играет в баре пианист,
Не хочет он, чтоб свет узнал всю их таинственную повесть,
КПСС ум, честь и совесть он не любил, за что страдал,
Утес гранитный не повалит укор  невежд, завет Людей,
Свалил товарищ мой в Израиль, по списку далее везде,
То, что созиждилось в моем, не тонет, а всегда всплывает,
Мне мнится, олигарх туманов звезду качает над прудом,
О, как ты странен, русский мир, качая свет в смарагдах влаги,
В своем зеркальном саркофаге не видя, где зенит, надир…


Иду куда, не зная цели,
Куда мечта ни поведет,
Мне вдоль дорог постель постелит
Небесный звездный хоровод.

В Москве таксисты «зверь» со «зверем»,
Им стелет солнце свой ковер,
Мне вдоль дорог постель постелет
Мир, потерявший кругозор.

Как горька память о минувшем,
О неисчерпанных словах,
Мне вдоль полей, к зиме уснувших,
Камней насыплет Карабах.

Он был лишь отзвуком мгновений,
Лишь эхом бестелесных сил,
Его скупой армянский гений
В звезду Давида воплотил.

Логически закончен стих,
Строфа гармонии есть мера,
Тибетский бог бабла Кубера
Покажет нам свирепый лик.

+++

Когда мы шли меж каменных домов
И грезили любви арбатским чудом,
Светилось небо бледным изумрудом
Над МИДом волн рассветных облаков.
И верилось, когда-то где-нибудь
В глуши степей в саду в лесу фруктовом,
Где внутристрочный ритм первоосновой,
Соски тверды, упруга женщин грудь.
Сирень цвела у стен и вдоль оград
Какого-то забытого посольства,
И ты сказала: — Знаешь, Пудель просто
Не вор в законе, а законный гад!
Сверхфразовым единством убежден,
Я в узкоречевой пацанской сфере
Так долго сам в себя, ощерь, не верил,
Свернув направо в темный «Гастроном».
Как дышит зноем страсти по ночам
Под спирт «Рояль» и цоевскую скрипку
Чеширского кота в окне улыбка
Над «Прагой» по аттическим углам!

+++

Метр с двумя минус-признаками,
Любой слоговой состав интервалов и анакрусы.

+++

По теме

Как в небесах, объятых тяжким сном,
Порой сверкает беглая зарница,
Но ей не отвечает дальний гром,
Так, говорят, покой нам только снится.

Так точно! Иногда в уме моем
Мелькают сны (и образы, и лица),
Погибшие во тьме далеких тем,
Тем… Говорят, покой нам только снится.

Тем… Мимолетен их непрочный свет,
Его душа безмолвна, как гробница,
В ней отзывов глухих, призывов нет,
Ей лишь покой сегодня только снится.

+++

Прошлое

АГГАму

Меж прошлым и будущим нить
Я тку неустанной рукою,
Хотел бы в ВВ я служить,
Чечню призывая к покою.

Тоскую о том, чего нет,
Что скрыто пока под водою,
Я знаю, чрез 1000 лет
Я стану сверхновой звездою.

Есть много не сказанных слов,
Поэзий, не созданных ныне,
И присно во веки веков
Спит азер в еврейской пустыне.

+++

Октавами

А что нам жизнь сулит, к какой отраде манит,
Быть может, даст любовь и счастие и свет,
Она во всем солжет, она нас всех обманет
И поведет путем одних тернистым бед,
И тем путем идя, быть может, падать станем,
Утратим всех друзей, душе свей родных,
И что страшней всего, мы верить перестанем,
Мы верить в честь свою и в правду слов своих!

Пусть так, но мы пойдём вперед без колебанья,
И в знойный день, и в ночь, и в холод, и в грозу
Нести «людское» в жизнь и утолять страданья
Рабочих «мужиков», им отерев слезу,
Нам в свой черед придут дни, полные скитаний,
Воров законных сход в Италии тоски,
И облака Дали, и Тинторетто дали,
Святая простота своей блатной судьбы.

Есть в мире красота, не красота Эллады,
Распятого Христа влюбленная мечта,
С б-дями суки пьют, их покрывают гады,
Наш мир уже не тот, братва уже не та.
О, нищенская жизнь без бурь, без ощущений,
Холодный полумрак без признаков огня,
Ни горестных похвал, ни гордых песнопений,
Ни вольной тьмы ночной, ни муз при свете дня.

+++

Украинское

В Украину спешим
Мы в ночной тишине,
Рокот наших машин
Чуть звучит в полусне.

«Вагнер» наших листов
Символ гибнущих птиц,
Миллионы крестов,
Миллиарды страниц.

Чей-то властью звучат
Музыканты в церквях,
Пулеметы, стуча,
Сеют гибель, и страх.

Мы живем, под собою
Не чуя страны,
И прощаем героям,
Все, что мы им должны.

Там, где смерть для Людей,
Там отрада судов
Слезы жен и детей,
Исторический плов.

Мы не можем любить,
Не умеем ласкать,
Ты вино пригуби,
Ангел мой, твою мать.

Нам нет пути в страну борьбы и света,
Молчит кругом холодная вода,
Акулы проплывают иногда,
Но тоже ни ответа, ни привета.

+++

С. Д.

Внемля ветру, тополь гнется,
Что-то рвется сложный стих,
Надо мною раздается
Мерный стук часов стенных.

Отчего так ветру скучно,
Плачет, воет он дурно,
Все смотрю я злополучно
В потаенное окно.

Грусть со мною неразлучна,
Рифмы слойные текут,
Но сюжеты вот не «бьются»,
Не бывало это тут.

Я последний русский классик,
Я не признан и не вхож,
Кто кого потом загасит,
Знает только честный Вор.

Непонятен странный шопот,
Это Пабло Пикассо
Нам стострочно скетчит в оба
Глаза в Гернике в лицо.

На продоле что-что пусто
И чуть-чуть журчит вода,
А Капустина отпустят
Не позднее четверьга.

+++

Я жить не хочу настоящим,
Люблю беспокойные сны,
Под  солнечным блеском палящим,
Внимаю намекам струны.
Под влажным мерцанием луны
Вздыхаю в рассвете туманном,
И часто в восторге нежданном
Легендам приморской волны.
Я в бегстве живу неустанном,
В огромной тревоге живу,
Желанием томясь несказанным,
Не лгу, не ворую, не пью.
Гадает святая Сибилла
В мерцании вечных огней,
Я знаю, в Маями есть вилла
И ты, предлежащая к ней.
Вор вскрикнет и кинется страстно
Туда, где былая стезя,
Но фени пройдут безучастно,
Обняться с идеей нельзя.

Синий говор так тянулся,
Что, казалось, нет конца!
Вор в законе улыбнулся
Нам от первого лица.

— Отказались от матрасов
Корпус третий и второй,
Всех рабочих пидарасов
Перевел туда конвой.

Вор сразу прекращает спор,
Дает и смерть и наслаждение,
А на груди меж линий звезд
Мадонн прекрасных украшение.

+++

Постоянно воскуривай бделлий,
Порошок напитается магической силой,
Когда встанет Луна в созвездии Пушья.

+++

Мир молчит, а сердце внемлет,
Мчатся годы и века,
Не заснет и не задремлет
Арестантская  тоска.

В небесах плывут светила
Безутешной чередой,
А за западной Сибирью
Горы стелются грядой.

Зло с добром, печаль с мечтою,
Воровская ведь семья,
Дальше солнца, отвечаю,
Не угонят, понял я.

И как-будто кто-то тонет
В этой пене мировой:
— Дальше солнца не угонят
Здравствуй, мама, я — живой!

Не напрасно ищут воры
Разгадать добро и зло,
А луна кладет узоры
На морозное стекло.

Кубок янтарный
Полон давно,
Я благодарно
Пью за Воров,

+++

Я жить не хочу настоящим,
Люблю беспокойные сны,
Под  солнечным блеском палящим,
Внимаю намекам струны.
Под влажным мерцанием луны
Вздыхаю в рассвете туманном,
И часто в восторге нежданном
Легендам приморской волны.
Я в бегстве живу неустанном,
В огромной тревоге живу,
Желанием томясь несказанным,
Не лгу, не ворую, не пью.
Гадает святая Сибилла
В мерцании вечных огней,
Я знаю, в Маями есть вилла
И ты, предлежащая к ней.
Вор вскрикнет и кинется страстно
Туда, где былая стезя,
Но фени пройдут безучастно,
Обняться с идеей нельзя.

Синий говор так тянулся,
Что, казалось, нет конца!
Вор в законе улыбнулся
Нам от первого лица.

— Отказались от матрасов
Корпус третий и второй,
Всех рабочих пидарасов
Перевел туда конвой.

Вор сразу прекращает спор,
Дает и смерть и наслаждение,
А на груди меж линий звезд
Мадонн прекрасных украшение.

+++

Постоянно воскуривай бделлий,
Порошок напитается магической силой,
Когда встанет Луна в созвездии Пушья.

+++

Мир молчит, а сердце внемлет,
Мчатся годы и века,
Не заснет и не задремлет
Арестантская  тоска.

В небесах плывут светила
Безутешной чередой,
А за западной Сибирью
Горы стелются грядой.

Зло с добром, печаль с мечтою,
Воровская ведь семья,
Дальше солнца, отвечаю,
Не угонят, понял я.

И как-будто кто-то тонет
В этой пене мировой:
— Дальше солнца не угонят
Здравствуй, мама, я — живой!

Не напрасно ищут воры
Разгадать добро и зло,
А луна кладет узоры
На морозное стекло.

Кубок янтарный
Полон давно,
Я благодарно
Пью за Воров,

+++

Свеча горит и меркнет,
И вновь горит сильней,
Мой разум исковеркан
Рамсами прошлых дней.

Что было? Что припомнить?
На склоне трудных лет
Мне в карцере холодном
Светил смиренный свет.

Безумный, но прекрасный,
Безумный, но святой,
Я был архиопасным,
С приставкой «молодой».

Играли в Афгане в «зарницы»
С приставкою «в поле чудес»,
Вертушки кружились, как птицы
Аллаха по воле небес.

Летели с пророческим звоном,
Потом возвращаясь во льды,
Где вьюги скрывали со стоном
Сиянья Полярной Звезды.

Шептались урки меж собой,
Что дальше опускать не надо,
Снегов и льдистых глыб громада,
Новосибирский, чей конвой.

И песни нам надгробной нет,
Бездушен стих пустой и сонный,
И только ярко красный свет
Горит как факел над промзоной.

+++

По улице легко и просто
Вдвоем каная на своих,
Я в обитаемый свой остров
Пускаю тех, к кому проник.

Всю жизнь томлюсь по беспределу,
Привет Ворам, далек мой путь,
Под гнетом преданных халдеев
Хотелось бы навек уснуть!

Ночь становится над баром,
А вокруг метет пурга,
Где ночует санитаром
Санитарная тоска.

+++

Сроком долгим утомленный, одинокий, оскорбленный,
Над пустыней уголовных умирающих корней,
Не похож на Человека, я блуждаю век от века,
Век от века вижу —  Воры, слышу — крики блатарей.

Как над ними тянут пену, как присели на измену
С жаждой вырваться из плена толпы грустных «мужиков»,
И в туманности далекий, оскорбленный, одинокий,
Лишь Есенин  светлоокий не попутал берегов.

Я к вам с криком: — Светлый гений, отзовись на стон мучений
Для прозрачных сновидений к мирным зонам,  к очагу!
Но за далью небосклона гаснет крик под звук ОМОНа,
Человеческого стона под холодную пургу.

Слабосильным здесь не место. Люди — из другого теста,
Из другого Люди — кресла, где пышней цветущий луг,
Им на воле было тесно, под созвездием Геркулеса,
Полным слез, туманным взором я вокруг себя гляжу.