Плата за покой

Свистело небо, рвалось в клочья,
Земля вставала на дыбы.
А он лежал в воронке ночью,
Вдали от дома и судьбы.

В ладони сжат клочок бумаги —
Простой тетрадный лист в линейку.
Там нет ни славы, ни отваги,
Там просьба: «Мама, пожалей...»

Он не успел поставить дату,
Свинцом оборвана строка.
Здесь пахнет гарью и закатом,
И замерла в грязи рука.

А где-то там, в пустой квартире,
Старуха ждёт у открытого окна.
И в целом подлом, гулком мире
Ей не взойдёт теперь Заря.

Она поставит две тарелки,
Нарежет хлеб, нальёт чайку.
Часы чеканят шаг свой мелкий,
Вгоняя в сердце по гвоздю.

Ей невдомёк, что сын в суглинке,
Что он не встанет, не придёт.
Лишь на засаленной картинке
Он улыбается... и ждёт.

Война не пахнет лишь металлом,
Она воняет сиротой,
Глазами вдов, пустым вокзалом
И бесконечной немотой.

И над полями, где скелеты
Машин и судеб сплел пожар,
Летит вопрос без сна и света:
«За что нам этот страшный дар?»

Спит тишина. Спит город сонный.
В полях истлеет тот листок.
А Бог глядит, заворожёно,
На окровавленный восток.

Но за порогом лютой стужи,
Сквозь гарь и копоть, сквозь года,
Прорвался гром — не тот, что нужен
Для смерти, — мирный, навсегда.

Ворвался май. Цветут каштаны,
И пахнет небом и весной.
А на груди горят упрямо
Медали — плата за покой.

Девятый день. Салют над крышей,
И стон земли в Москве затих.
Но этот крик «Победа!» слышал
Лишь тот, кто выжил за двоих.

Победа... Горькая, как пепел,
И чистая, как первый снег.
За то, чтоб мир был снова светел,
Отдал себя ей Человек.

И на полях, где спят солдаты,
Взошла высокая трава.
Мы помним всё. Мы помним даты.
И смерть нам не страшна.

Горит огонь. Сверкает площадь.
И, тишину храня в груди,
Сын из небес — из звездной рощи —
Шепчет: «Мамуля, ты живи».