Голубиные Частушки

Прорубь.

Больная крыса с крыльями —
Малютка серый голубь
Плывёт, как в море с рыбами,
Летит и видит прорубь.
А в ней мужик, себя крестя,
То вниз, то вверх по новой
Балует душу для себя
И будто ждёт чего-то.
Голубчик сразу подлетел,
Чтоб выплеснуть вопросы:
«Скажи, мужик, каков предел
И где твое здоровье?
Чего же хочешь ты узреть,
Раз так себя калечишь?»
На то пришёл лихой ответ
Из уст его синевших:
«Хочу увидеть город Дит,
Чтоб там со тьмой бороться.
Я буду послан в этот мир,
Как лечащий больного.»
На что голубка, улетая,
Выкрыкнул мужчине:
«Живи, дурак! Живи не зря!
Не жди его, Спаситель!»


Панелька.

Панелька грязной плиткою
Сияет, растворяя
Угрюмый говор с птицею,
Что в небесах порхает.
Болтает о заброшенном
Соседнем старом доме,
Который брошен сторожем.
Теперь панелька в горе:
«Боюсь, что скоро я растаю
Под армадой дикою,
И житель мой, не унывая,
Захлебнётся лживою
Надеждой, посланной со мрака,
Погребённой лирою.
Скажи, голубка, так бывает,
Чтоб был дом без жителя?»
Ей серый голубь отвечает
С кашлем и отдышкой:
«Ты — дом, в тебе не перестанет
Проживать с парнишкой
Отец, что бьётся о миссии,
И былом величии.
Они следят, чтоб не сносили,
Кров при их наличии.
Живи! Не бойся умереть!
Надежда — проблеск солнца,
Который сможешь ты узреть,
Но обожди немного!»
Закончив, птичка продолжает
Путь обременённый
И клюв под небо задирает
Для речей покорных:
«Смотри, Спаситель, этот дом
Падёт совсем уж скоро.
И в нём остаться сиротой
Захочет малый кроха.
Мальчишку жди — его улыбка
Стоит свыше злата.
Она — посланье теплоты,
Которой он не знает.»


Три белых ворона.

Три бледных птицы упивались
Соком первосортным,
Сидя на дереве, кричали
Под напитком горьким.
«Смотри, коллега, как ваяет
Люд под нами город!»
«Он не ваяет — разрушает! —
Отвечает ворон, —
Сегодня я, к примеру, видел
Кошку у подъезда,
И ей совета дал: покинуть
Душу для протеста!»
«Да это что! Вот я недавно
Запугал панельку:
Теперь она боится падать,
Ведь страшится смерти!» —
Закончил третий ворон звонко.
И из клювов чистых
Прошла симфония аккордов,
Что из смехов слилась.
Пока смеялись трое белый,
Голубь в угрызенье
В их разговор вмешался речью
Праведной с призреньем:
«Вы не достойный голос рока,
Не его молва!
Так прекратите быть пророком,
Что ослеп во снах!»
На том больной, худой голубка
Улетает с древа,
Оставляя без уюта
Трёх владельцев эго.


Кот.

Пушистый кот всю ночь трезвонил,
Не давая спать
Своей хозяйке, чьи покои
Вновь тревожит плач.
Она его лелеет, любит,
А он петли вьёт
С усов своей мордашки, крутит
Песни напролёт.
Голубка тихо у окна
Поговорить решил
И, словно песенкой для сна,
Девчонку усмирил:
«Чего сидишь ты и тоскуешь,
А не спишь в ночи?»
«А как тут спать, когда волнует?
Сердце всё в крови!
Опять он ночью, напевая,
Дёргает забор,
Опять попытки истязанья,
Будто мне в укор.
Чего же он со мной так грубо?
Я люблю его!
А он, как шавка из приюта,
Гадит в свой же дом!»
Голубчик, выслушав, покинул
Подоконник голый
И направился к котейке
Подарить покорность.
«Зачем ты мучаешь хозяйку?
Разлюбил её?
Иль может, глупую забаву
Рассказал дурной?»
«Мне глаза открыли правдой!
Да, люблю её,
Но о чувствах ей подарком
Не расскажет кот!
Я никогда не расскажу,
Насколько сердце любит.
Я лучше громко пропою,
Как без неё тоскует.»
Голубка плюнул и на взлёте
Прошептал: «Спаситель,
Он её собой погубит.
Пусть пирует Мститель.»


Сорока.

Побрякушки прозорливо
Забирать у падких —
То игра не пародиста,
Белобокой твари.
Всё на глазик примечает
Хитрая сорока,
От её припадков страсти
Не уйти надолго.
То украла время смерти!
Жалко ветерана...
То похитела надежду
Своего собрата!
И по мелочи ворует,
Ненасытно прорва:
Кольца свадебной поруки
Или скрежет грома.
А голубчик недоволен,
Что живёт свободно
Та, кому богатство вровень
Со слезами Бога.
«Почему? Скажи, Спаситель,
Некая Сорока
Может больше, чем правитель
Моего собора?
Почему, скажи, не судишь?
Где её погибель?
Не поверю я в причуду,
Что Ты тут бессилен!»
Отвернулся дряхлопёрый
И себе под ноги
Произнёс, терзаясь голубь
Временем сожжённый:
«Тебя спросить желаю, Мститель:
Почему сорока
Белобокая обитель
Не роняет в пропасть?»
На его вопрос блеснула
Молния ударом,
Поразив собою грубость
Милого собрата.
Пред дорогой растелилась
Скатерть-самобранка,
И на ней съедают личность.
Голубь улетает.


Праздник.

Здоровый и упитанный
Порхающий голубчик
Летит с одними мыслями:
«И кто теперь преступник?
Свершу я правосудие,
Сверяясь по закону.
И вместо словоблудия
Вверяю ценность року!»
Как вдруг на глазик меткою
Попалася особа,
Чьи порядки клеткою
Впиваются на око.
Голубка видит бурный праздник,
На котором громко
Поют и шутят маргиналы
О победе звонкой.
Да только вот поникла дама,
Вызванная с дома,
Баловать тех ветеранов,
Признанных актёров.
Голубчик, медленно спустившись,
Чётко, без отдышки,
Спросил девицу, чья наивность
Меньше дохлой мышки:
«Чего ты с лизоблюдами
Сидишь и шутки шутишь?
Живи своими думами!
И пой мои частушки!»
Седая, еле русая
Девица улыбнулась
И проласкала буквами
Живую, птичью грубость:
«Я вижу ты в достатке бродишь,
Белая голубка.
Так расскажи мне: кто же лучше
Голубь или шлюха?»
На что изысканная птица
Развернула перья
И набросила невинность
Верного лакея:
«Обрати внимание, Мститель:
Каждая особа
Не заслуживает жизни!
Покарай их громом!»
Вспышка ярости из почвы
Проскользнула к людям,
И на месте гнусной хвори
Закоптились стулья.


Охотник.

Летит голубчик, выбирает:
Кто из жалких болен,
Кем сегодня наедаться
Предстоит пророку.
Но у червонца рокового
Есть свои замашки —
Строит планы он надолго,
Вплоть до ежечасья.
И вот решился недотрога,
Старенький охотник,
Прогуляться в ночь по полю,
Прихвотя обоймы.
Слышен выстрел. Поразили
Жирного голубку,
Что рождён был связкой мира,
Но кишки наружу.
Кровавый и ухоженный,
С бледными глазами,
Расстался с жизнью сложною.
Прощай, любимчик гадкий.