Справедливый Кольт. Главы 12, 13, 14

Глава 12

В ту ночь салун был полон. Весть об убийстве майора Трента разнеслась по округе с быстротой лесного пожара, и хотя приличные граждане предпочли остаться дома, заперев двери на все засовы, неприличных хватило, чтобы заполнить салун до отказа. Игроки, зеваки, охотники за сенсациями, пара газетчиков из Остина, примчавшихся за репортажем, и, разумеется, девицы — те же, что вчера. Молли, рыжая, сидела на коленях у незнакомого ковбоя и рассеянно слушала его пьяную болтовню, а сама то и дело поглядывала на дверь, словно ждала, что Хардин вернется. Он не вернулся.

Зато вернулся шериф Кольт.

Он вошел под утро, после бессонной ночи, проведенной над телом майора и протоколами допросов свидетелей, которые в один голос твердили: Хардин стрелял в ответ, Хендерсон напал первым, Трент сам ждал смерти. И Кольт знал это. От этого было только горше.

Он сел за стойку, заказал воду и принялся смотреть в стену. Док не тревожил его. Он знал: когда шериф так смотрит, лучше не мешать.

Весь день Кольт сидел в салуне — не пил, не ел, просто сидел. Он ждал. Чего? Он и сам не знал. Может, вестей от жены — Элинор обещала прислать мальчишку, если ей станет хуже... А может, нового убийства. Или чуда.

Чудо вошло в семь часов вечера — высокое, широкоплечее, с усами как у кавалерийского полковника и глазами цвета грозового неба.

Джеймс Батлер Хикок остановился на пороге «Усталого ковбоя» и внимательно посмотрел в обе стороны улицы. На нем был черный сюртук, белая рубашка и неизменные два кольта с рукоятями из слоновой кости. При виде шерифа он улыбнулся — широкой, открытой улыбкой, какой Кольт никак не ожидал от человека с репутацией Хикока.

— Шериф Колтрейн? — осведомился он, подходя.

— Он самый. — Кольт поднял на него глаза. — А вы Дикий Билл.

— Просто Билл. — Хикок сел рядом и заказал кофе. — Диким меня зовут только газетчики.

Они помолчали. Док подал кофе Arbuckles Ariosa. Хикок отхлебнул, одобрительно кивнул. Положил на стойку широкополую шляпу.

— Я слышал о вашем деле, шериф, — сказал он. — Слышал о майоре Тренте. О линчевании Хардинов. И о мальчике.

— Он не мальчик, — сказал Кольт глухо.

— Знаю. — Хикок отставил чашку. — Мы встречались в Канзасе, месяц назад. Он пришел и сдал оружие — как положено.

— Он сдал вам оружие?

— Оба ствола. Без спора. — Хикок чуть улыбнулся, вспоминая. — Я многого ожидал от Джона Уэсли Хардина, но не того, что он будет таким вежливым. Он уважает старших.

Кольт фыркнул — невесело, с горечью.

— Уважает? Он убил Стилуотера у меня на глазах. Теперь убил Трента. Завтра убьет кого-нибудь еще.

— Трент повесил его брата, — сказал Хикок спокойно. — И семерых кузенов. Вы были там, шериф. Вы же знаете.

— Я пытался их защитить от толпы.

— Верю. — Хикок посмотрел на Кольта долгим взглядом. — Я слышал и об этом. Вы хороший человек, Колтрейн.

— Недостаточно хороший.

— Никто из нас недостаточно хорош. — Хикок допил кофе и жестом попросил еще. — Но я скажу вам одну вещь о Хардине. Он не безнадежен. Я видел многих людей — плохих, хороших, разных... Хардин — особенный. Он читает Библию и... убивает. Но делает это не ради удовольствия. Он делает это, потому что верит.

— Во что?

— В справедливость. — Хикок усмехнулся в усы. — Только справедливость у него своя. Не ваша, не моя... Его собственная. И в этом его беда.

— Скорее, наша, — мрачно отозвался Кольт.

— Возможно. — Хикок помолчал, помешивая ложечкой кофе, хотя сахара в нем не было. — Я дал ему совет избегать неприятностей, пока он в Канзасе. И он их избегал. Ни одной драки, ни одной перестрелки. Просто сидел, читал книгу, пил кофе. Мы говорили о предопределении. Вы знали, что он цитирует Послание к Римлянам, главу девятую?

— Я знал, что он цитирует Писание, — сказал Кольт. — Его отец проповедник.

— Вот как. — Хикок кивнул. — Тогда вы знаете, что он не просто убийца. Он тоже проповедник... с револьвером. А таких людей нельзя остановить дубиной. Их можно только переубедить. Или...

— Или?

— Или пережить. — Хикок допил кофе и встал. — Я приехал сюда по делу. Мне нужно уладить кое-что с железнодорожной компанией... но не мог не зайти к вам. Хотел сказать: не вините себя, шериф. Судьба таких людей, как Хардин, решается не здесь. Решается выше.

— Вы верите в Бога? — спросил Кольт.

— Я верю в револьвер, — ответил Хикок с улыбкой. — Но иногда я думаю, что кольт и есть Бог.

Он надел шляпу и направился к двери. У выхода обернулся.

— Если увидите Хардина раньше меня, передайте ему: Билл не сердится. Он хороший мальчик, просто родился не в то время.

И вышел.

Двумя часами позже Дикий Билл сидел за карточным столом в другом конце зала. Он играл в покер с тремя приезжими скотоводами и одним нервным, плохо одетым человеком. Человека звали Джек Макколл. Он проигрывал раз за разом и злился все сильнее. Хикок, напротив, выигрывал с той же спокойной грацией, с какой делал все.

— Вам сегодня везет, мистер Хикок, — пробормотал Макколл, когда очередная раздача ушла к Биллу.

— Дело не в везении, — ответил Хикок, собирая деньги. — Дело в том, что вы играете слишком предсказуемо.

Макколл побагровел. Он встал, опрокинув стул, и вышел из салуна, бормоча что-то невнятное. Никто не обратил на него внимания: мало ли проигравших вылетают из «Усталого ковбоя», хлопая дверью.

Через несколько минут Макколл вернулся. Никто не заметил, как он вошел. Он пробрался к карточному столу сзади, стараясь держаться в тени. В руке у него был револьвер — дешевый «Смит-и-Вессон», купленный, вероятно, из-под полы. Хикок сидел спиной к двери — и в этом была его единственная ошибка. Он привык сидеть спиной к стене, но сегодня стул у стены был занят.

Макколл приставил револьвер к затылку Хикока — почти вплотную, так что дуло коснулось волос.

— Ну как, я очень предсказуем? — буркнул он и спустил курок.

Выстрел разорвал воздух, как удар бича. Хикок упал лицом вперед, на карточный стол. Макколл попытался бежать, но кто-то поставил ему подножку, кто-то схватил за шиворот, и через минуту его уже скрутили.

Док вызвал врача. Но было поздно. Дикий Билл Хикок умер мгновенно — пуля вошла в основание черепа. В его руке, застывшей на столе, лежали карты: две пары, черные тузы и восьмерки. Эту комбинацию позже назовут «рукой мертвеца». Никто больше никогда не играл тузами и восьмерками, не вспоминая Хикока.

А на другом конце города, на глухой станции, где ночной поезд набирал воду, Джон Уэсли Хардин — еще не знавший, что его наставник мертв, — садился в вагон третьего класса. Он покидал город, где убил Трента, и держал путь на запад, в Нью-Мексико, где рассчитывал затеряться на время. Он еще не знал, что через два дня утренняя газета принесет ему весть, от которой в его глазах погаснет даже тот холодный огонь, что горел после смерти брата.

Хикок был последним, кого Хардин уважал.


Глава 13

Элинор угасала не по дням, а по часам. Чахотка, прежде неторопливая, словно старая кошка, дремавшая у нее в груди, вдруг встрепенулась и принялась за дело всерьез. Кашель теперь будил ее по ночам — сухой, лающий, переходящий в удушье. На платке, который она прятала под подушкой, каждое утро прибавлялось крови. Местный врач, седой и усталый, развел руками и сказал то, что Кольт боялся услышать: «Везите в Хьюстон. Там есть специалист по легочным болезням, доктор Мейсон. Больше никто вам не поможет».

Они выехали в четверг, на рассвете, когда небо только начинало наливаться бледной желтизной. Старый крытый фургон, запряженный парой смирных мулов, был заботливо устлан одеялами и подушками. Элинор полулежала на них, закутанная в неизменный плед. Рядом, на сиденье возницы, Кольт держал карабин и второй револьвер. Дорога на Хьюстон шла через пустоши — дикие, безлюдные, поросшие чапаралем и мескитом, — и в эти времена там пошаливали мексиканские банды, согнанные со своих земель войной и нуждой. Они рыскали вдоль торговых дорог, нападая на одиноких путников.

Кольт знал об этом. Но выбора не было.

— К вечеру будем в Джефферсоне, — сказал он. — Там переночуем. Завтра к полудню — Хьюстон. Доктор Мейсон уже предупрежден.

— Ты такой предусмотрительный, Бун. — Она улыбнулась бледной, вымученной улыбкой. — Даже когда нельзя предвидеть всего.

Он не ответил. Просто сжал поводья и стал смотреть на дорогу.

Они напали у пересохшего русла реки, в двадцати милях от Джефферсона. Их было пятеро — мексиканских вакеро, бывших скотоводов, которых долги превратили в обыкновенных бандитов. Грязные, бородатые, на тощих лошадях, с разношерстным оружием: у кого револьвер, у кого старый дробовик, у кого нож. Они выскочили из зарослей с гиканьем и свистом, мгновенно окружив фургон.

Кольт успел схватить карабин. Первый выстрел снес с седла ближайшего бандита — тот упал под копыта и остался лежать неподвижно. Второй выстрел ранил лошадь под другим налетчиком. Но остальные уже открыли ответный огонь.

Пули щелкали по деревянным бортам фургона, выбивая щепки. Кольт бросился к Элинор, закрывая ее своим телом, но одна из пуль — шальная, нелепая, как все пули, меняющие судьбу, — прошла сквозь парусину и ударила ее в грудь, чуть выше сердца. Элинор вскрикнула — негромко, удивленно, как вскрикивают от неожиданного ожога, — и обмякла на подушках.

— Элинор!

В мир вернулась тишина. Бандиты, потеряв одного убитым и второго раненым, предпочли скрыться — кому охота умирать за фургон с больной женщиной и парой одеял? Топот копыт стих. Взвилось облако пыли и осело. А Кольт уже стоял на коленях перед женой, прижимая ладонь к ее ране, и кровь — горячая, липкая — текла у него между пальцев.

— Бун, — прошептала она. — Не надо. Не держи.

— Я довезу тебя до врача. — Его голос дрожал. — Держись. Слышишь? Держись.

— Я устала держаться. — Она подняла на него глаза — выцветшие, но все еще прекрасные, — и в них не было боли. Только покой — Ты хороший человек, Бун Колтрейн. Я всегда это знала. Даже когда ты сам не знал.

— Элинор...

Она закрыла глаза. Ее дыхание сделалось прерывистым, потом стихло.

Кольт держал ее на руках до самого заката. Потом бережно уложил тело в фургон, накрыл конфедератским пледом и развернул мулов обратно — домой.

Всю долгую обратную дорогу шериф не плакал. Слезы пришли позже, когда он переступил порог пустого дома и увидел ее кресло у окна. Тогда он сел в это кресло и зарыдал — первый раз с того дня, как его отец умер в поле, сжимая в руке пшеничный колос. Кольт плакал и думал о том, что Элинор была права, когда говорила, что он слишком долго гонялся за мертвыми. И теперь сам стал одним из них.

На столе, под лампой, лежал свежий номер «Техас ревью». Внизу газеты, помещалось объявление: «ЗА ГОЛОВУ ДЖОНА УЭСЛИ ХАРДИНА НАЗНАЧЕНА НАГРАДА В 4000 ДОЛЛАРОВ. ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ».

Четыре тысячи долларов. Целое состояние. Цена, которую кто-нибудь — многие — захотят получить. Но Кольт смотрел на эти цифры и не чувствовал ничего. Четыре тысячи не вернут Элинор. Четыре тысячи не воскресят Джо Хардина и его кузенов. Они не исправят ничего.

Он отложил газету и зажег лампу. Свет упал на пустое кресло у окна. И Кольт стал ждать. Он знал: Хардин вернется.

Стрелок пришел не тайком — открыто, пешком как в первый раз, по главной улице, мимо «Усталого ковбоя», мимо кузницы, мимо тюрьмы, на дубах во дворе которой еще оставались следы восьми веревок. Жители, завидев его, прятались по домам. Кто-то побежал за шерифом. Но Кольт уже знал. Он ждал его на веранде своего дома, сидя на стуле, который когда-то вынес для Элинор.

Хардин остановился у калитки. Его лицо было спокойным, но под этим спокойствием угадывалась усталость — не физическая, а та, что приходит, когда все долги выплачены, а жизнь все длится.

— Шериф, — позвал он негромко.

— Хардин, — ответил Кольт, не вставая. — Ты слышал о Хикоке?

— Да.

— Он был хороший человек.

— Он был единственный, кто давал мне шанс. — Хардин помолчал. — Я слышал и о вашей жене. Примите мои соболезнования.

Кольт поднял на него глаза. В них не было ни ненависти, ни гнева — только та же усталость, что и у стрелка.

— Ты пришел сдаваться?

— Я пришел спросить, — сказал Хардин, — зачем вам эта награда? Вы могли убить меня раньше. В салуне. В Фэйрфаксе. До того, как повесили моего брата. До того, как погибла ваша жена. Почему вы не сделали этого тогда?

Кольт встал. Он подошел к калитке, и теперь они стояли лицом к лицу — два человека, потерявшие все, что можно потерять.

— Потому что я думал, что закон... это инструмент, — сказал он медленно, взвешивая слова, как монеты на ладони. — Инструмент, который чинит мир. А теперь я знаю: закон ничего не чинит. Он просто ставит заплатки на дыры, которые сам же и проделал. Ты убил Мейджа — я отпустил тебя. Ты убил Стилуотера — я упустил тебя. Трент убил твоего брата — я не смог его остановить. Бандиты убили мою жену — я даже не смог им помешать. — Он помолчал. — Ты спрашиваешь, почему я не арестовываю тебя сейчас? Потому что не вижу смысла. Тюрьма не вернет Элинор. Виселица не воскресит Джо. Награда в четыре тысячи не купит покоя.

— Тогда зачем вы ждали меня? — спросил Хардин.

— Я хотел спросить тебя о том же, о чем ты спросил меня. — Кольт посмотрел ему прямо в глаза. — Ты убил Трента. Ты отомстил за брата. Ну и что? Теперь ты удовлетворен?

Хардин долго молчал. Ветер прошелестел в кронах деревьев, и где-то далеко завыла собака — та же, что выла всегда, когда в городе кто-то умирал.

— Удовлетворение, — произнес он наконец, — это слово для лавочников, шериф. Я не искал удовлетворения. Я искал справедливости. И нашел. Только она оказалась вот какая. — Он раскрыл ладонь и посмотрел на нее, словно на ней лежало что-то невидимое. — Пустая, шериф... Справедливость пустая... Когда держишь ее в руке, она ничего не весит. А когда кладешь на весы, оказывается, что на другой чаше — все, кого ты любил.

Кольт кивнул. Он понял.

— Я не буду тебя арестовывать, Хардин, — сказал он. — Не потому, что боюсь. И не потому, что благодарен за Трента. А потому, что закон кончился. Для меня. Для этого города. — Он кивнул в сторону улицы, где за прикрытыми ставнями прятались люди. — Четыре тысячи долларов — хорошая цена. Кто-нибудь другой ее точно получит. Но не я.

— Что вы будете делать? — спросил Хардин.

— Вернусь в дом. Сяду у окна. Буду ждать. — Кольт чуть усмехнулся — горькой, вымученной усмешкой. — Элинор всегда говорила: ждать у окна — единственное, что у нее осталось. Теперь это единственное, что осталось у меня.

Хардин посмотрел на него долгим взглядом. Потом снял шляпу — старую, поношенную, — и протянул руку.

— Прощайте, шериф.

Кольт пожал ее. Рукопожатие было крепким, мужским, без дрожи.

— Прощай, Хардин.

Хардин повернулся и пошел прочь. Он двигался на запад, в Нью-Мексико, — впереди были еще годы бегства, убийств и тюрем. Он еще напишет автобиографию в камере смертников, получит помилование, станет адвокатом — и погибнет от пули в спину, как Хикок. Но это будет потом.


Глава 14

Дорога из Остина в Фредериксберг представляла собой не столько путь, сколько географическое недоразумение. Она вилась по каменистым холмам, поросшим низкорослым дубом и колючей грушей, то ныряя в пересохшие русла ручьев, то взбираясь на известняковые уступы, с которых открывался вид только бесконечное дрожащее марево и ястребов, лениво чертивших круги в выцветшем небе.

Дилижанс компании «Уэллс Фарго», запряженный четверкой потных гнедых, полз по этой дороге со скоростью похоронной процессии, которая, впрочем, вполне соответствовала настроению его пассажиров. Внутри, на жестких кожаных сиденьях, тряслись четверо: дородный коммивояжер из Сент-Луиса, торговавший швейными машинками «Зингер»; молодая вдова в траурном крепе, направлявшаяся в Фредериксберг к родне; тощий клерк земельной конторы с портфелем, набитым бумагами, не стоящими и цента; и четвертый пассажир — усатый мужчина в поношенном сюртуке, который всю дорогу держал правую руку под полой и ни с кем не заговаривал.

На козлах, рядом с кучером — старым мексиканцем по имени Эстебан, который правил дилижансами дольше, чем Господь правил миром, — сидел вооруженный охранник с обрезом поперек колен. В железном сундуке под его ногами лежало три тысячи долларов золотом — армейское жалованье для форта Маккаветт.

Именно этот сундук и интересовал троих всадников, ждавших за поворотом, где дорога, стиснутая двумя скальными выступами, сужалась достаточно, чтобы дилижанс не мог развернуться.

Джим Рид, главарь банды, сидел в седле с небрежностью человека, родившегося на лошади. Он был высок, широк в плечах, с копной каштановых волос и улыбкой, которой верили даже собаки. Одевался он как ковбой с обложки дешевого романа — замшевая куртка с бахромой, красный шейный платок, шляпа с загнутыми полями, — но стрелял не как ковбой, а как профессиональный убийца: быстро, скупо и без предупреждения.

Рядом с ним, на пегом жеребце сидела его жена Майра. Ей было двадцать шесть, и она не походила на жену бандита ровно ничем — кроме, пожалуй, глаз. Глаза у нее были холодные, с тем особым прищуром, который бывает у людей, привыкших смотреть на мир поверх прицельной планки. Одета она была как дочь зажиточного скотовода — темно-синяя амазонка, белая блуза с глухим воротом, кожаные перчатки, — и только винчестер в руках выдавал ее истинное ремесло.

Третьим был Уайатт Эрп. Он сидел на сером мерине чуть поодаль и курил тонкую сигару, пуская дым в сторону. Ему только что исполнился двадцать один год, и Рид нанял его за сто долларов наличными, и Эрп принял предложение не столько из-за денег, сколько из любопытства: ему хотелось посмотреть на женщину, о которой говорили, что она стреляет с обеих рук и не уступает мужу в хладнокровии.

— Едут, — сказал Рид, не поворачивая головы; он услышал скрип рессор раньше, чем увидел облако пыли.

Майра молча подняла винчестер и уперла приклад в плечо. Движение было точным, лишенным всякой суеты.

— Помни уговор, Джим, — сказала она негромко. — Без крови. Мы грабим, а не хороним.

— Это смотря как они себя поведут, — отозвался Рид.

— Это смотря как ты себя поведешь.

Эрп чуть улыбнулся, не вынимая сигары изо рта. Ему нравилась эта женщина — не как мужчине (он вообще редко думал о женщинах в таком ключе), а как ценителю. Она напоминала ему хорошо смазанный механизм: все на своём месте, ничего лишнего, работает без осечек.

Дилижанс выкатился из-за поворота, и Эстебан, кучер, увидел троих всадников одновременно с тем, как Майра вскинула винчестер и выстрелила. Пуля ударила в камень в десяти футах перед лошадьми, подняв облачко белой пыли. Лошади всхрапнули и встали. Эстебан натянул вожжи с безучастным лицом человека, которого грабят далеко не в первый раз и, вероятно, не в последний.

— Добрый день, джентльмены и леди, — произнес Джим Рид, подъезжая ближе. Его голос звучал почти дружелюбно. — Мы здесь представляем собой временное неудобство на вашем пути. Если все будут вести себя благоразумно, через пять минут вы поедете дальше. Если нет… — он кивнул в сторону Майры, которая держала винчестер направленным на охранника, — моя жена расстроится. А когда она расстраивается, она начинает стрелять. И, джентльмены...  она всегда попадает.

Охранник — коренастый, обветренный, с седыми бакенбардами и глазами, видавшими все от Геттисберга до Мексиканской войны, — опустил взгляд на свой обрез, потом на Майру. Расстояние между ними составляло футов сорок. Он мог бы вскинуть обрез и, возможно, даже выстрелить. Но он видел, как эта женщина смотрит на него поверх ствола. Так смотрят не любительницы — так смотрят мастера.

— Ты, сынок, — сказал он Риду, не повышая голоса, — видать, никогда не пробовал спорить с женщиной, у которой есть винчестер.

— Пробовал, — ответил Рид. — Поэтому и женился.

Майра не улыбнулась. Ее палец лежал на спусковом крючке с легкостью, выработанной сотнями часов тренировок. Она знала, что охранник смотрит на нее, и знала, что он видит. Он видел женщину, которая не промахнется.

— Бросай обрез на землю, — сказала она голосом ровным, как натянутая струна. — Медленно. Очень медленно.

Охранник помедлил мгновение, потом разжал пальцы. Обрез упал в пыль.

Рид спешился и подошел к дилижансу. Изнутри на него глядели четыре пары испуганных глаз — точнее, три пары испуганных и одна пара оценивающих. Четвертый пассажир, усатый, смотрел на Рида не со страхом, а с любопытством.

— Сундук здесь, — сказал Эстебан, не дожидаясь вопроса. — Ключ у него. — Он мотнул головой в сторону охранника.

— Премного благодарен, — отозвался Рид. — Майра, присмотри за пассажирами. Эрп, возьми сундук.

Майра перевела винчестер с охранника на дверцу дилижанса. Теперь ее ствол медленно скользил по лицам — от коммивояжера к вдове, от вдовы к клерку, от клерка к усатому. Тот чуть поклонился ей, словно приветствуя знакомую на светском рауте.

— Леди, — произнес он, — ваше обращение с оружием делает честь вашему инструктору.

— Он мой муж, — ответила Майра.

— В таком случае, — сказал незнакомец, — вашему мужу следовало бы открыть стрелковую школу.

— У него другая профессия, — сказала Майра.

Эрп тем временем сбросил сундук на землю и двумя выстрелами из револьвера сбил замок — так же буднично, как открывают консервную банку. Откинув крышку, он присвистнул.

— Три тысячи, Джим. Как в аптеке.

— Берем, — сказал Рид. — Джентльмены, леди, благодарю за сотрудничество. Кучер, передавай привет в «Уэллс Фарго». Скажи, что Джим Рид кланяется им.

Майра опустила винчестер только тогда, когда ее муж вскочил в седло. Эрп уже разворачивал коня, засовывая мешок с золотом в седельную сумку. Все ограбление заняло четыре минуты с начала до конца — именно столько, сколько Рид и обещал.

Они ушли галопом на север, в лабиринт холмов на Индейской территории. Погони можно было не опасаться — ближайший маршал находился в двух днях пути. Когда всадники скрылись за гребнем, усатый пассажир, откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— Интересная женщина, — произнес он негромко. — Очень интересная.

Вдова перекрестилась. Клерк начал рыться в портфеле, проверяя, все ли на месте. Коммивояжер полез за флягой.

А Майра Ширли Рид скакала рядом с мужем, чувствуя, как ветер треплет ее волосы, и понимала, что этот день — один из тех, ради которых стоит жить. Не ради денег. Ради ощущения полной, безграничной свободы, когда мир лежит перед тобой, как несмятая скатерть, и ты можешь вышивать на ней любой узор — в том числе и свинцовый.

Где Хардин вышел на большак,
Где пыль и чапараль,
Там каждый куст ему не враг,
Но каждый ствол - печаль.

Никто не пел ему вослед.
Салун, тюрьма, дубы.
Но двое видели рассвет,
Их стало две судьбы.

И если спросишь, кто кого
Оставил на земле -
Никто не видел ничего,
Не проиграл в игре.