Заметки

Почти десять километров сестрорецкой экотропы (долго, скучно, утомительно и вовсе не так красиво, как на рекламных фотографиях), и все ради того только, чтобы увидеть большую синюю стрекозу на деревянных перилах. Еще и цветущий вереск; но букетики вереска и так стояли на столиках в кафе.
Вот так и долгие мучительные месяцы иногда приводят к одному счастливому дню; может, и не к дню даже, а всего к нескольким часам, мгновениям. Несбывшееся отступает. А есть мерцающая гладь озера, колокольный звон в память о воинах, стеклянные стены веранды и вкус черемухи.

***
Бродский — поэт (даже не столько поэт, сколько человек) несомненно талантливый, который как будто за что-то наказан; вероятнее всего, за неуемное желание славы и вознесение не по заслугам ("Я несчастнее Мандельштама" – "Не гневите Бога, Иосиф".)  Как царь Мидас, прикосновения которого все превращали в золото, сияет он эпиграфом в произведении каждого графомана, "сидит на правом плече" всякого творческого дегенерата и "что-то ему нашептывает", тиражируется мерчем в руках дельца, болтается сумкой на плече богемствующего недоросля.
"Так стремился к независимости, что стал ее заложником", но не скажешь: "Мир ловил его, но не поймал". Поймал, уловил, пригвоздил в гербарий магнитиком.


"Говоря об отшельнике, мы слишком много делаем допущений. Мы полагаем, будто люди знают, кто имеется в виду. А они не знают. Они его никогда не видели, они только его ненавидят, не зная. Они были его соседями и ему мешали, они были голосами в соседней комнате и его искушали. Они науськивали на него вещи, чтоб гремели и заглушали его голос. Дети были против него в заговоре, потому что сам он был ребенок и нежен, а чем больше он рос, тем больше росла его противопоставленность взрослым. Они его гнали, как зверя, и во всю его долгую юность ни разу не бывало запрета на эту охоту. Но он не падал загнанный, он убегал, и тогда они хулили, и презирали, и поносили то, что от него оставалось. Он не слушал, и тогда они сжирали его пищу, сглатывали его воздух, оплевывали его нищету так, чтоб она ему стала мерзка. Они его чурались, как прокаженного, и бросали в него каменья. И древний инстинкт не обманывал их: он был в самом деле их враг. Но он не поднимал на них глаз. И они одумались. Они догадались, что ему все это на руку. Что они только укрепляли его в одиночестве, только помогали отделиться от них – навсегда. И тогда они переменились, они применили против него последнее, крайнее, иное оружие: славу. А уж на ее грохот почти каждый поднимет глаза и рассеется."

Р.М.Рильке, "Записки Мальте Лауридса Бригге".