Под одним крестом и под одной звездой

              Х       Х        Х

Пригибает, как тяжкое бремя, давит гнётом всеобщей вины,
моровое, жестокое время незабытой гражданской войны.
Из давна, из далече, из дали будоражит сердца вновь и вновь,
открывая такие детали, от которых сгущается кровь.

Почему было так? Не иначе? Как до гибельной свары дошли?
Почему и сегодня мы плачем над страданьями отчей земли?
И молясь за погибших сурово, всех желая понять и простить,
заклинаем и Духом, и Словом: 
«Не дожить бы и нам до такого!
Не дожить, не дожить, не дожить…»
 
                1916 год

А нам убивать надоело друг друга без всякой вины.
какое нам, собственно, дело до вашей проклятой войны?
Под скачку доходов и акций, весь мир превратив в ипподром,
стравили вы несколько наций, устроив вселенский погром.

И мы подыхали как надо, вдали от родных и невест.        
И нам доставался в награду всеобщий осиновый крест.
И ныл капеллан равнодушный над очередным мертвецом:
-Ты был молодым и послушным…
А умер и – дело с концом!

Черствела в солдатах надежда на благополучный исход,
в воинственном раже, как прежде,
не буйствовал пушечный сброд.

А вы свои стяги взвивали. Гремела над ми ром гроза.       
Вы звали. А мы прозревали, а мы открывали глаза.
И вот из вонючих окопов, где слёзы, и кровь, и беда
мы ищем не сердце народов, а ваши мозги, господа.

Тревога цветёт в батальонах. Гремит боевой барабан.
Ударные наши колонны укрыл предрассветный туман.
И молится вслед нам Европа – седая мадонна с сумой.
Войска покидают окопы, солдаты уходят домой.

И ветер доносит, как шёпот
«… последний… решительный бой…»       12.5.62 г

                1917 год

Ночь. Октябрь. Тревога. Ветер. Патрули. Ремни. Штыки.
Ощетинившийся Питер. Революции шаги.
Мир стоит перед вопросом: кто погибнет? жить кому?
Ночь синее купороса.
В медных отблесках матросы от костров спешат во тьму.

Звёзды падают, как чайки. Пули ласково поют.
Остаётся за плечами бывший Смольный институт.
И идёт правофланговым, форс давя на каблучок,
раскудрявый, разбубновый  гельсингфоргский морячок.

Он играет на гитаре про родные берега,
про одесские бульвары, про смоленские луга.
И неведомо народу, что буквально через час
перед Зимним за Свободу парень жизнь свою отдаст.

Но пока: притихший Питер…
Напряжённые штыки.
Бескозырки. Песня. Ветер.
И шаги, шаги, шаги…                6.6 61 г.

                1918 год

Шёл июль в канонадах и грозах.
но лишь в эти погожие дни
просмолился прогревшийся воздух
и лучистые лики берёзок
рассиялись – куда ни взгляни.

Травы млели крутые, густые,
порываясь врасти в небосвод.
Земляникой пропахла Россия –
сколько ягоды было в тот год!

Но не слышалось пенья литовок,
не бугрились грибы в туесках
Обожжённые ложа винтовок
были как-то привычней в руках.

Потому что от Спасска до Буга,
мир кромсая на всех рубежах,
бороздою гигантского плуга
пролегла роковая межа.
   
Возникали и гибли «мессии».
И стихийно в те дальние дни
до конца разделилась Россия
на безумное « МЫ» и «ОНИ».       23.7. 62 г.

              Начало

И Бог не указ им, и дьявол не брат,
и слабы любые горнила
пред тем, что решил к их ногам Петроград
добычею бросить Корнилов.

Мятежное право присвоено им
на казнь «революции – дуры».
И вот уже грянул торжественный гимн
грядущей его диктатуры.

Заложник успеха, он тщится играть
ва-банк, безоглядно и лихо.
Но – козыри биты. Погублена рать.
И сам он повязан и брошен, как тать,
в тюремную камеру…
в Быхов.

Керенский сулит показательный суд,-
ишь, как расхрабрились тихони!
Да только страдальца текинцы спасут,
поможет с побегом Духонин…

Грядёт и метёт Восемнадцатый год.
 Россия в снегах и пожарах.
Кубань отрекается… Дон не идёт
под красную власть комиссаров.
И хлещет кровища с обеих сторон.
Совдепы… Осваг…Чрезвычайки… 
И вьются над Родиной орды ворон,
как адские чёрные чайки.

«Ну, что, Лавр Георгиевич, выпьем вина?
Мы славно с тобою гульнули.. .
Однако нам всем роковая цена
и выход единственный – пуля.
Прощай! Да простят меня Бог и жена.
Желаю вам выбраться, братцы…»

«Да что ты, Каледин! Не надо! Не на…
Ведь это же глупо – стреляться…».

И вновь на коня… И с остатками – в бой,
в февральскую вьюгу и морочь.
Надолго запомнит поход Ледяной
вся встречная красная сволочь!
Уже на пути Екатеринодар.

«Вперёд, добровольцы! Награда нас всех ожидает!..»
Но взрыв!.. Но удар!.. Как точно ложатся снаряды.…

И всё, Лавр Георгиевич!..
Тихо окрест. Последний молебен унылый.
Уходят полки.
И некрашеный крест белеет
над скорбной могилой.

Но красные выроют труп горевой
и станут возить по станицам.
И будет смотреть опочивший герой
поверженным в смутные лица.

И будут глаза отводить казаки
от лютого мёртвого взора.
А после рыдать от щемящей тоски
и губы кусать от позора…

Ни белым, ни красным я тут не судья
( кому по плечу это бремя? ),
поскольку не знаю, а как бы и я
повёл себя сам в это время.

Но горестно помнить, что страшно чужи,
с отчаяньем, верой, любовью,
и эти и те за идею и жизнь
платили мучительной кровью.

Голгофы России попробуйте счесть,
взахлёст их у каждого века.
Но живы в России и совесть, и честь,
и, значит, душа человека.

И нет ничего ( кроме общей вины
и памяти грозной и грешной ),
что было б страшнее
гражданской войны
в Истории нашей
кромешной.           19 апреля 1987 г.

             Ехали казаки…

Ехали казаки по степи до дому –       
с германского фронта до тихого Дона.
Пики опустили, чубы распустили,
о родных станицах пели и грустили.

А в родных станицах полыхают хаты,
кровь людская льётся «щиро тай богато».
Бьются брат с братухой – два сокола ясных.
Один брат за белых, а другой за красных.

Один брат за волю и личную долю,
другой брат за волю, но общую долю.
Кто же прав, кто не прав
в лютой этой драке?
Разберитесь сами, господа казаки!

Во степи за Бугом, на закате солнца
погутарить в круге встали эскадронцы.
Долго толковали, да, видать, напрасно.
Кто кричал за белых , кто орал за красных.

И кулеш всеобщий так и не сварили,
не допели песен, водку не допили.
А погнали коней по полыни спелой –
кто, решившись, к красным,
кто, надумав, к белым.

Вот и вся недолга… Путь – дорожка вьётся.
Острым шашкам в ножнах воевать неймётся.
Будет им, проклятым, новая работа
до жестокой крови, до седьмого пота.

Да и нам, братишка, видно, будет встреча
не в пиру высоком, а в смертельной сече.
Ведь не зря же ворон пагубу пророчит,
наши судьбы знает, а открыть не хочет.

Чует этот чёрный, по ком в скором срок
злую тризну справят коршуны и волки
чья в слезах невеста закричит, забьётся,
чья седая маты сына не дождётся.
                9 сентября  2007 г.

                Николай II

           (Из поэмы «Посеявший бурю» )
         Июль 1918 года. Ипатьевский дом.
    Накануне
               
…Эту ночь он провёл беспокойно. Терзали кошмары.
утомительных лиц и событий тупой карнавал.
То покойный отец с ног сбивал его резким ударом,
то двуглавый орёл зло кружился над ним и клевал.

Он проснулся в поту, сунул в шлёпанцы ноги босые,
поглядел на залитое свежей извёсткой окно,
за которым на тысячи вёрст простиралась Россия,               
и в душе его было тоскливо, противно, темно.

Рядом спала жена ( «Канарейка в сетях птицелова!» ),
неудобно, нецарственно, будто на голой земле,               
и уланский значок – деликатный подарок Орлова –
на неснятом с запястья браслете мерцал в полумгле.

Пробрехала собака. Затихли шаги караула.
Где-то ухнула пушка, как будто взревел геликон.
И опять как в могиле. Хотя бы супруга всхрапнула!
Только блики лампадок играют на ликах икон.
Распахнуть бы окно, так и это чревато бедою,-
вон, недавно пальнул прямо в раму какой - то подлец…

«Да, Алиса права, слишком мямлил я с этой ордою,
распустил негодяев…А надо б стрелять и – конец!
Это я допустил баррикадные Талки и Пресни
всех эсдеков, эсеров, кадетов… разброд и раззор…
Даже Ленина выпустил (вот кого надо повесить!),
а теперь этот Ленин – властитель России… Позор!
Но борьба продолжается. Город в надёжной осаде.
Вон и пушки притихли, как перед последним броском.
Как фамилия чехословака? По- моему, Гайда?!
Генерал, вас Россия украсит лавровым венком!..»

Он бесшумно прошёлся по комнате, как привиденье.
За замазанным белым стеклом занимался рассвет.
Проступили на окнах предметов размытые тени.
За окном голоса – вновь Юровский меняет секрет.

Император поёжился. Узкие плечи обвисли.
Раскурил папиросу, скрываясь в табачном дыму.
А в мозгу те же нудные, душные, чёрные мысли:

«Ну, зачем я отрёкся, поддавшись врагам? Почему?
Да, конечно, я знаю, и прежде случалися смуты:
пугачёвы и разины люто Россию трясли.       
Но ведь были у нас и шишковы свои, и малюты,
бенкендорфы, и плеве… А вот не смогли, не спасли,
не сумели сдержать сумасшедшую злую сти
не дерзнули проникнуть в её потаённую сут
и в итоге бездарно и глупо отдали Россию,
и удастся ли снова к былому её повернуть?..»

В коридоре прошаркали сонной тяжёлой походкой.
Кто-то горестно сетовал: «…знаете, ноет, как зуб…»
Император прислушался: «Это, наверное, Боткин.
А его пациент, как обычно, болезненный Трупп…».

Неожиданно вспомнился мартовский день в Могилёве.
Он уже подписал отреченье, «как сдал эскадрон».
На перроне полно офицеров,
как полосы крови, на мундирах у многих
пурпурные банты.
Bonton!
 
Все ликуют, шумят. Оголтело гремит «Марсельеза».
Свита прячет глаза. Даже Нилов простился без слёз.
От такого бесчувствия лопнуло б даже железо,
ну а он не согнулся, всё молча в себе перенёс.

И потом, когда в Царском состав подкатили к перрону,
когда было неясно, чем кончится смутный маршрут,
как бежала, предав его, вся эта мразь из вагонов, -
так с подбитого судна визжащие крысы бегут.

«…Хорошо,что хоть Керенский, пусть и дурак, и пройдоха,
не позволил расправы, пугнув и прижав гарнизон.  
Как он пел солдатне: «Революция!.. Вера!.. Эпоха!..
Вы – надежда Отчизны! Опора!..»

Да, если б не он, быть могли бы эксцессы.
Россия вконец разложилась,
ни святых, ни святынь, - всё вокруг погрузилось во тьму.
А ведь как пресмыкалась, стелилась, молилась, божилась
в вечной верности трону, короне, и лично ему.

Нет, конечно, не все… Вволю было вокруг «дерьмократов»:
«Ах, свобода! Республика! Русский парламент, ах, ах!..»
Болтуны! Пачкуны! Плохи были им Меллер… Зубатов…
Ну, так вот вам Дзержинский! Вот ваша свобода – в цепях!..
Эх, сейчас бы в Ливадию, к горному воздуху, к морю.
Крымский воздух Алисе и детям полезен и мил.
Как мы в детстве резвились там с Мишей, не ведая горя!
Мама… Хис… Данилович… А где же сейчас Михаил?
Вроде был он в Перми… Мы тогда ещё гнили в Тобольске.
Но прошло столько времени… разных событий и дат…».

Николай Александрович, вы не увидитесь больше.          
Ровно месяц назад был расстрелян ваш царственный брат.
Да и вас ожидает такая же мрачная участь.
Местный Уралсовет уже вынес вам всем приговор.  
Но, пожалуй, не надо об этом… Давайте-ка луч
переменим пластинку, к другому сведём разговор.

Вам осталась надежда. Надейтесь, как прежде, и верьте,
что Вы будете живы, что жив и свободен Ваш брат
Николай Александрович, Вашей трагической смерти
Вас предавший народ был, бесспорно, не очень-то рад.

Всё живое уйдёт. Ничего не изменишь на
Разрушаются царства, стираются в пыль города.
Лишь бессмертно и истинно Слов
«ПОСЕЯВШИЙ ВЕТЕР – ТОЛЬКО БУРЮ ПОЖНЁТ!»
Так ведь было и будет всегда. 
   
           Гайда
    (Июль. 1918 год)

Генерал Гайда щерит улыбчивый рот. Как лицо его гордо и молодо,
как во рту генерала роскошно цветёт дармовое российское золото.       
Генерал не дурак, генерал не профан, он не тот фармацевт недостойный,   
что три года назад, как паршивый баран, погнан был на всемирную бойню.

Он прошёл крестный путь под свинцовым дождём,
через плен – к мятежу и геройствам,
и из беглых баранов стал белым вождём,генералом восставшего войска
С малых лет осознал он бессмертный секрет,с детских лет ему шепчет лукавый:
«Без гроша за душой не бывало, и нет ни любви, ни признанья, ни славы…».

И дорвавшись до власти на гребне волны контрреволюционной стихии,
«генерал» доказал, что во время войны можно делать дела неплохие.             
Он хватает и хапает, сколько есть сил, бренный путь устилая гробами.       
Как карман, до отказа, он рот свой набил золотыми густыми зубами.

Он над картой картинно склоняется:
«М - да!.. ( Ах, ему бы папаху и бурку! )
Убеждён, через несколько дней, господа, мы достигнем Екатеринбурга.
Наши славные гоши пройдут там и тут, словно древних спартанцев фаланги    
и отрежут, сомнут, обойдут, обведут большевизию с тыла и флангов.   
Первым делом, конечно, Ипатьевский дом – вызволенье царя Николая
безопасность его и семьи… А потом пусть казак и солдат погуляют.       
Не жалеть, господа, ни бабья, ни детей, хватит красной заразе плодиться!
Захватите с собою побольше плетей и верёвок – сие пригодится!..»

Генерал вновь осклабил сияющий рот, щёку холеной ручкою тронул.
Жребий брошен! И именно он приведёт императора русского к трону.    
Через день или два (приближается срок!) мир дерзанью его изумится.
О, как лаком и сладок российский пирог, у которого он поживится
Он, позорно пленённый в каком-то бою, он, сумевший все беды осилить,
на Романовых сделавший ставку свою, будет новым кумиром России.    
Жаль, что в чём-то придётся делить свой успех
с этим Дутовым – псом оренбургским.
Только всё-таки он – Гайда Радола, чех,
станет новым Сусаниным русским.

Генерал размечтался. Глаза, как слюда. Ткнул в хрустальную вазу окурком.
-Решено, господа… За дела, господа! До свиданья в Екатеринбурге!    
Честь имею!..

Кивнул. Длинный. Тонкий, как хлыст.С потрохами и куплен и продан
Тридцать лет проживёт ещё этот садист и потом будет вздёрнут народом.   
Он царя не спасёт, он предаст Колчака, он лакеем у Гитлера станет,
он себя проклянёт… Но пока, но пока гороскоп его, словно в тумане.

Он подходит к трельяжу, глядит тяжело,сам себе и коханый, и любый,  
и, как волчий оскал, отражает стекло
золотые зловещие зубы…                7.9. 81 г.
               
   Предвестие

Чёрная немочь… Чёрная ночь…
Что с тобой сделали, царская дочь,
как приключилось в безумной беде
стать тебе пленницей в дикой орде,               
жалкой наложницей в стаде громил?

Боженька, Боже, как Ты допустил,
как Ты позволил, Всесилен и Свят?
Только ведь Боженька тоже распят.
В нимбе терновом, в срамной наготе,
стыло, бескровно висит на кресте.

Ангелов сонмы на кольях торчат.
Чёрные вороны злобно кричат,
видя, как адские слуги в гульбе
белые крылья цепляют себе.

Где это деется: Чья это ночь?
В лютом сне мечется царская дочь.
Только проснуться не в силах, самой…
Слышит вдруг:
-Настенька! Что… что с тобой?

Трудно очнулась Растерянный взгляд.
Рядышком сёстры в испуге стоят.
–Ты так кричала!
–Металась во сне…
-Да, что-то злое причудилось мне.
Но, слава Богу, что это лишь сон!..

В ближней церквушке к заутрене звон.
В кухне Ипатьевской дребезг кастрюль.
Год восемнадцатый. Месяц июль.
Папа и мама спокойны, ясны.

«Так что плевать мне на глупые сны.
Вон, как на свете тепло и светло…»

-Оля! Какое сегодня число?
-Вроде шестнадцатое…

Как раз н ы н ч е
Юровский получит приказ…. 
               
Последняя ночь
17 июля 1918 г.

…Ну, вот и конец… Завершается грустная повесть.
По узким ступеням Семью в подземелье ведут.
Лиха и сурова революционная совесть.
И должен свершиться бессудный               
безжалостный суд.

Ступени…Ступени…          
Мелькают, мелькают, мелькают…
Ступени, ступени…
Число их потом сосчитают.
Подвал возле лестницы… В мелкую клетку обои.
И ангелы смерти кружатся над царской судьбою.

Юровский рванул обжигающий кольт из кармана.
–Решеньем Совета!..
В ночи простучали наганы.
И облачки дыма, кружась и свиваясь поплыли.
И кашлял мотор заведённого автомобиля…

Винтовки, ботинки, обмотки, фуражки, бушлаты…
Ярились в ночной тишине удалые «Мараты»..
И злая История,
пристально глядя в их лица,
прошла возле них,проскрипев
по сухим половицам.

…И кололи царевен штыками –
в грудь, в живот, -за уколом укол.
И раскрошенными жемчугами
был покрыт окровавленный пол.

Их хватали с сомненьем и мукой,
воровато косясь на тела,
словно мёртвых ужасные руки
палачей взять могли за горла.

И сказал вдруг один из «братишек»,
липкий пот утирая с бровей:
— Вот и всё… Только жалко детишек,
хоть они и проклятых кровей!..    май 1981 г.

         Но ничто в сердцах не отболело…

Не за Николая и Алису, наших, всеми преданных, царей, -
а за чад их стоит помолиться – за сынишку и за дочерей.
Этих детских душ уничтоженье, этот пал безумного свинца,
вышел как расчёт за прегрешенья царственного бедного отца.

Рок в его судьбе – невыносимый. Всё на сердце принял Государь:
и позор Ходынки и Цусимы,и кровавый Питерский январь,          
и погром немыслимый на Лене, и в угаре начатой войны
миллионы раненых и пленных, миллионы – что погребены…

А за то – тупое отреченье, стыдно покидаемый вагон,
общие проклятья и презренье, и орлы, слетевшие с погон…
Смута, междувластие, измены. И схватились, злобны и дики,
Колчака, Деникина, Унгерна,Фрунзе и Будённого полки…

Целый век прошёл с того расстрела в горевой Ипатьевской ночи,
но ничто в сердцах не отболело, и всё так же давит и горчит
Лишь как точки в завершённом споре между временами и людьми,
стынут в Петропавловском соборе
гробики с истлевшими костьми.

Времена по-прежнему безбожны, и эпоха, в предвкушенье зла,
всё гадает, по кому тревожно снова загудят колокола.

И осталось нам в тоске постылой
общий крест пожизненно нести
с заговором: -Господи помилуй!
С заклинаньем: - Господи, прости!..

                Б л а з н

Там, где был распроклятый Ипатьевский дом,
и на месте его храм воздвигнут смиренный,
говорят, что порой, хоть я верю с трудом,
проявляются тени детей убиенных,
в полутёмном подвале в июльскую ночь.

И теперь, раз в году, обретаясь у храма,
они словно бы бродят и просят помочь
отыскать им исчезнувших папу и маму.

Сразу их разлучил изуверский расстрел,
и скорбящие ангелы души их взяли,
унося в беспредельный небесный предел,
умоляя забыть о кровавом подвале.

Но, возможно, в слезах вырывались они
и с рыданьями к Господу Богу взывали:
«Почему мы внезапно остались одни?
Почему мы нежданно сиротами стали?».

И Господь, что в печали Себя превозмог,
награждая смирением душеньки эти,
видно, не захотел, а быть может, не смог
беспощадною страшною правдой ответить.

Ибо с первых столетий до нынешних дней
во Вселенной, всю сущую логику руша,
ищут души родителей души детей,
ищут детские души родителей души.

И быть может, что там, где Ипатьевский дом
был разрушен и храм воспарил вознесено,
в даты гибельной ночи, как блазн, как фантом,
и мерещатся тени детей убиенных. 
               
Дезертир Первой Конной        
             ( 1919  год )

Время диктатурное – революционное,
бремя полновластия пули да штыков.
Что теперь Германия, что для нас Япония,
ежели в России власть у большевиков.

За свое крестьянское, да за пролетарское
дело наше общее мы ль не постоим?
Ничего, что шлёпнули всё семейство царское,
ничего, что запросто лупим по своим.

Взяли, да и хлопнули Думенко и Миронова.
Лев Давидыч Троцкий им чего-то не простил.
И досталась слава вся товарищу Будённому,
и Семён Михалыч «шанец» свой не упустил.

Растеклась, как Волгушка, по России кровушка,
разгулялась смертушка свыше всяких мер.     
Ой, не пой, соловушка, - оторвут головушку.
Ой, тикайте, граждане, из РСФСР!

Потому как в губчека вмиг расколют субчика,
даже если миленький никакой не враг.       
Что ни напридумают – спишут на голубчика,
и во всём признается «контрик» только так.

Бомба огнемётная, лента пулемётная,
маузер на поясе, шашка на ремне.
Запрягу соловеньких – уноси, залётные!
Побегу за правдою к Нестору Махне.

Эх, ты, Гуляй- Полюшко, моя доля- долюшка!
Вот где всё решается твёрдою рукой.
Каждому христьянину и земля, и волюшка,       
а советской шатии – вечный упокой.

Стрельнул я в комбедовца, а попал в соловушку
рубанул укомовца – загубил коня.
И теперь не ведаю, где сложу головушку,
и какие вороны отпоют меня.             4 июля 1988 г.

                Махно
                ( 1920 год )

Слоистый, сыреющий, стылый туман свинцово слезится в окошке.
А батька Махно в драбадымину пьян, а батька скрипит на гармошке.
Опять за душой у него ни шиша, и все упованья напрасны.
Болят его раны, но больше – душа от злой «благодарности» красных.

Он стойко прошёл и хулу, и хвалу, он знал, с кем идти, с кем бороться.
Он брал Перекоп! На Турецком валу легли его лучшие хлопцы.
Но после победы пять тысяч ребят,причисленных к славным и смелым,
отмечены были заместо наград лихим большевистским расстрелом.

За что их постигла такая судьба? Приказ был исполнен мгновенно
собрали, построили…
«Пли-и!..»  И – пальба!..

«О да, Революция — это борьба.… но разве так можно? Изменно?
Неужто Коммунии этой плевать на совесть и честь, и законы?
Предаст, если только захочет предать, убьёт, коли будет резонно.
А я ей поверил! Я отдал, дурной, ей сердце, и саблю, и други…».

И плачет Махно, и трясёт головой, и зубы крошит от натуги.
Певучая «хромка» летит сгоряча на крашеный стол, как на плаху.
Он «Красное Знамя» сдирает с френча:
- К чертям эту лживую бляху!..
И, маузер сдвинув на впалый живот, бежит, изрыгая проклятья,
во двор, где разгульно поёт и орёт его бесшабашная братия.

Гуляй, Гуляй – Поле, форси, фордыбачь,
гляди, как казнит белых гадов, а с ними и красных,
весёлый палач надменный еврей Лёва Задов
Фартуй, Гуляй – Поле!..

Но бьёт пулемёт –  стекло разлетелось со звоном.
И Ванька Лепетченко мчится в намёт:
-Тикайте! То Троцкий с Будьонным!..

Но это лишь только и надо Махно.
Пора посчитаться, сразиться…
Он маузер в руку и – Ваньке:
- Гамно!  Хай сгинуть уси коммунисти!..

И – первым в седло!  И, как коршун в пике,
несётся на смертную брашну.
И вздувшийся огненный шрам на щеке
пылает кроваво и страшно… 6.4.84 г.

Галина Кузьменко
                (1949 год)

Жена Махно. Законная жена.Супруга пред людьми и перед Богом.       
Она в его пристанище убогом ему, как искупление, дана.           
Он загнан и обложен, словно волк,он рвётся за флажки из смертной давли.
Но Фрунзе и Котовский знают толк в безжалостной и дикой волчьей травле.

Летят тачанки, разрывая мглу, кровавым шляхом, от села к селу.     
Бьют пулемёты, бешено и длинно…    
Махно рубает и стреляет сам.               
И вновь – по гаям, хуторам, лесам,бок о бок с батькой -          
«матушка Галина».

Дано хлебнуть ей радостей и бед во дни побед и годы испытаний.       
Ах, за сто бед всегда один ответ!
И много ль нужно в двадцать с чем-то лет,               
чтоб голова вскружилась от мечтаний?

И пусть их общий путь в такой крови и ужасах, каких не ведал Гофман,      
она не погрешит в своей любви и с ним пройдёт по всем его голгофам.
Махно умрёт в своей постели. Сам, от старых ран, в изгнании печальном.   
Его не замордует чрезвычайка, не запытает злобный комиссар.

Её же ожидает Дубровлаг,
и крестный путь, и жертвенные муки.
Жена врага – такой же лютый враг. Ату её, коли попалась в руки!

Печальны судьбы преданных подруг вождей любых народных революций,
когда повсюду кровь и слёзы льются,и не разъять порочный страшны круг.
И гибель Аллилуевой от лжи, и Крупской осквернённые седин
из той же самой драмы, что и жизнь их антиподки -«матушки Галины».

…Так выразительны её глаза, и так кричат о силе и о духе.
Уходит жизнь. Но в сердце у старухи гремит неистребимая гроза.
Несутся кони, разрывая мглу, горячим шляхом, от села к селу.    
Ярятся сабли – трудная работа!
Как вихрь – тачанка. И на ней она – мечта, забава, любушка, жена, -        
по «краснопузым» бьёт из пулемёта.

За всё! За всех рабочих и крестьян!               
За все недоли жизни человечьей!               
За мать - Украйну, этот Казахстан,
в чью землю предстоит когда-то лечь ей!

Безумно длится страшное кино.
И с каждым мигом ближе к ней и ближе               
лихой «советский коммунар Махно»,
её зовущий с Пер - Лашез в Париже. 6.4.84 г.

Белое и красное
   ( 1920 год )
               1.               
Тимирёва Анна Васильевна –горькая, последняя любовь Колчака.             
Не изувечена, не изнасилована, не расстреляна ВЧКа.
Сетка морщин… В волосах седина…Только и славы - чужая жена.         
Только и памяти – в давнем, начальном,что до сих пор экзальтирует кровь,
где её первые в жизни печали, первые радости, слава, любовь…

Жизнь истомила, душа обессилена.Близкий конец с каждым часом видней.    
Что же Вам видится, Анна Васильевна, в сонме пустых убегающих дней?
Чем одарила судьба очумелая? Что Вас преследует даже во сне?
Красное- красное, белое-белое – страшных два цвета на чёрной стене!..

И в беспощадном терновом повитии этих же красок картина одна:    
рядом с пленённым Верховным Правителем, преданным всеми,               
Вы только, одна.
Кто ж оценил этот жест героический? Кто превознёс Вас за жертвенный шаг?

…Ветер февральский – иркутский – трагический – гибло и явственно воет в ушах.
Настежь раскрыта дверь камеры «висельной»,шорох шагов в коридорах тюрьмы…

«Кто там? Кого там?  Собраться бы с мыслями!..
Сашенька! Милый!.. Увидимся ль мы?..»         
                2.

…Адмирал ступает легко и прямо.
Ночь светла, как белая в звездах вуаль.
«…Вот и всё… Загнали! Прощайте, Анна!..
Ничего не жалко. Россию жаль!..»

Стылая, седая, парная прорубь.
Пепеляев молится, дрожа, в слезах.
И глядят железно сквозь прицела прорезь
Бурсака безжалостные глаза.

Два врага, два класса – две стихии.
Не на жизнь, а на смерть, на поруб – война.
А ведь тот и этот за Россию.
И она, Россия, на всех одна.

Ну а сколько всяческих безымянных
на её просторах нашло конец?
Угадай сегодня, из какого стана
и какого знамени тот боец?

Вымытый дождями череп узкий…
выжженные кости хрустят, сухи…
Мир тебе, безвестный горемыка русский,
смертью искупивший свои грехи!
 
Залп!.. Тяжёлый выплеск воды холодной.
И опять всё тихо на берегу.
Только воет где-то пёс голодный.
Только стынет кровушка на снегу…

Всё! Не будет больше ни окон РОСТа,
ни хлопот у армии и ЧеКа.
Как же всё в Истории творится просто!
«… Был Колчак. И – нетути Колчака!..»

                3.

… Ну с Анной чинно всё и благородно.
В кабинете шумном – внезапно – тишь.
-Так-с, мадам – гражданочка, Вы свободны!
- А куда же деться мне?
- Куды хотишь!..
- Ну-у… В Москву позволите?
- Сделай милость!..
Получай документ, да бежи скорей!..

…И она уехала, растворилась,
канула в безвестность до наших дней.
                4.

Вот и всё, казалось бы. Что было – сплыло.
Ворошить минувшее ни к чему.
Только непонятная крутая сил
возвращает памятью нас к нему.

И кричат бестрепетно и безгласно
( назови, попробуй, все имена! )
миллионы сгинувших – белых, красных,
для кого Россия, как мать, одна.
               
Спите, спите, братья, и пусть вам снится,
что навек помирены одной бедой,
кто в чужой сторонке, кто в родной землице,
под одним крестом и под одной звездой.

Пусть не повторится вовек такое –
чтобы брат на брата… Господь, спас
Только и поныне нет покоя
на большой и малой святой Руси.

Снова зреет ненависть исступлённо.
Смута и побоища гудят окрест
И горят на вздыбленных тугих знамёнах
то звезда, то свастика, то серп, то крест…
                9 декабря 1987 г.
       Честь

Год Двадцатый. Приморье. Война.
Всё возможно, и всё невозможно.
-Как ты здесь оказалась одна,
в захолустном глухом притаёжье?
Ты, звезда петербургских балов,
гостья самых престижных салонов,
ты, вскружившая столько голов,
здесь, отвержена и потрясённа.

-Обретя это дранье за мех,               
превратившись в забитого зверя,               
скрылась я от всего и от всех,               
никому уже в жизни не веря.

-Но тебя я, о Боже, нашёл,
одолев и снега, и болота,               
сквозь которые с боем прошёл               
со своей офицерскою ротой.               
Партизаны идут по пятам,     
арьергарды их дышат нам в спину.               
Но тебя никому не отдам,               
и тебя никогда не покину.               
Мы прорвёмся к своим, так и знай,               
нам небесные силы помогут.               
А потом иль Нью-Йорк, иль Шанхай…               
собирайся, графиня, в дорогу.

-Но, полковник, уже не успеть.               
Ни штыки не помогут, ни боги.               
И торчит неминуемо смерть
на заснеженном нашем пороге.               
И посёлок почти окружён               
краснозвёздной оравою зверской,               
и, как видно, помят и сражён               
ваш последний заслон офицерский.               
Так что нам не спастись всё равно.               
И пустых утешений не надо.  
Посмотрите скорее в окно,               
ведь они уже здесь, уже рядом.               
И чтоб мне не распятою быть               
этой стаей, сравнимой с волками,               
я молю вас меня застрелить…               
А с собою решите вы сами.

-Что ж, загрузка в нагане полна.               
Но какая бездарная драма!

Выстрел в сердце – упала она.               
И второй во влетевшего хама.  
Ещё три в набежавших – в упор.               
Предпоследний и  - снова покойник.

«Как бездарен судьбы приговор…»
-Честь имею! Прощайте, полковник…

…Было тесно в просторной избе,               
и стояла притихшая «стая»,               
глядя, как прижимал он к себе               
её, словно бы снова спасая.

И внезапно прервав матюги,               
приучая к понятиям чести,               
прохрипел комиссар:               
-Да, враги. Но схороним их
с нашими…   вместе…         май 1991 г.

              Стамбул – 21
                1.
В Стамбуле, в кофейне приморской,
как видно, сражённый бедой,
расхристанный и одинокий,
поручик сидел молодой.               
Смотрел с заволокой во взоре на всё,
но не видел всего.
И были солёны, как море,
тяжёлые слёзы его.

А в памяти зло и повинно
метались, теснясь, миражи:
и берег покинутый Крыма,
и вся его прошлая жизнь,
недолгие светлые годы,
где радость, и мир, и любовь…
А дальше невзгоды, походы,
и сечи, и муки, и кровь…
                2.

В кармане последняя лира,
и больше ни веры, ни сил.
И жизнь, как отрепья мундира,
он вроде бы всю износил.               
Живым из родимого стана
остался один только он,,
как и в барабане нагана
последний заветный патрон.               
И всё впереди – безнадёжно.
И значит: «Чего же ты ждёшь?»
                3.

Он кофе допил осторожно,
и на берег вышел, под дождь.
Над свалками чайки, вороны
орали, сгущая тоску.               
Он выхватил свой вороненый,
и дуло приставил к виску…
                4.

В кофейне гадала голота,
шумя, как растущий прибой,
какой уже русский по счёту
вот так же кончает с собой?               
Не нужный Христу и Аллаху,
как чужд и не нужен был тут.
Гяур! Но покой его праху.
Куда-то сейчас увезут.

И,видимо, в путь одинокий
никто проводить не придёт.
Лишь кто-то в России далёкой,
возможно, привычно всплакнёт.            
О самом любимом и милом,
с кем в счастье не слились пути,
и чьей безымянной могилы
вовек никому не найти.          12 декабря 2022 г.
 
        Владивосток. Год 1922-й…

«Настенька! Колокола отплакали.
Мёртвый дым над городом плывёт.
До каких нью-йорков и неаполей
довезёт тебя твой пароход?
Где она, земля обетованная?
Что сулит изломанный наш путь?
Даль… чужбина… порты иностранные…        
и назад уже не повернуть…
Ни помочь, ни ободрить не в силе
Где рубеж мой? Близко ли? Вдали?..
Волчьи вьюги взвыли над Россиею,
занесли всю землю, замели.
Но ни страха, ни стыда греховного.
Пять смертей ещё хранит наган!..»

Хмурый ротмистр, адъютант Верховного,  
как рулетку, крутит барабан.
Влажный мол. Бакланы с криком носятся.
Бьётся в берег мутная вол
Крест. Погон. Пенсне на переносице.
Дальвосток. Гражданская война.

И в душе, кровавое и грозное
обвивая жутко, как лассо,
всё ревёт и бьётся паровозное
пламя, поглотившее Лазо…

-Стой, беляк!.. Бросай оружье! - Га-а-ады-ы!
Выстрел. Выкрик. Алая вода.
…Партизанские отряды
занимали города. 11.5.61 г
   
            Две души     
                Александру Межирову

Как попал к белякам молодой ко
( отстреляться в бою не успел )
Но под пыткой врагу ничего не сказал,
и ему объявили расстрел.

Палачи, своё дело привычно верша,
довели приговор до конца.
И в крови и слезах комиссара душа
воспарила к престолу Творца.

И попал красным в плен удалой есаул,
не сумевший отбиться в бою.
Но в подвалах Чека он себя не согнул,
хоть навек проклял долю свою.

Выводили его на расстрел, не спеша,
в куртках кожаных два молодца.
И в крови и слезах есаула душа
полетела к престолу Творца.

И у Райских Ворот,
где Недрёманный Глаз
все грехи ревизует в тиш
по веленью судьбы, в тот же день,
в тот же час,
повстречались две эти души.

И душа комиссара сказала: «Учти,
то, что было, быльём поросло!»               
И душа есаула сказала: «Прости
мне всю прошлую злобу и зло…».

Но гневлив Божий Зрак
и суров Божий Гла
подводящий последний итог.
И вздохнул Пётр – ключник:
« Не велено вас
не жалеть, не пускать на порог…».

…Если ночью вглядеться в небесную темь,       
то порою меж звёздных огней
можно чётко увидеть летящую тень,
и вторую, спешащую к ней.

Над Россией, над сонмом станиц и столиц,
над деревнями в дальней глуши,
словно призраки адских неведомых птиц,
пролетают две эти души.

И кружат, и кружат, без надежд и утех,
к вечным странствиям осуждены.
искупая собой
н е о т м о л е н н ы й
г р е х
всех безумцев гражданской войны. 18.8 84 г.