VI. Анабасис прапорщика Светлого

                Восхождение к Минерве. Повесть в восьми рассказах
                VI. Анабасис прапорщика Светлого

        События, скрытые под покровом военной тайны, произошли в тот период, когда янычары и иже с ними вконец распоясались и позарились на самые северные российские территории: их разъезды шныряли по Псковской и Новгородской губерниям. Тем не менее стойкость и мужество наших солдат оставались на высоте, паники не было, держали строй, соблюдали устав, разве что новобранцев безусых иногда "заносило на поворотах". Но куда ж без этого?
        – Ой! – звонкий девичий вскрик, донёсшийся из кустов малины, заставил вздрогнуть прапорщика Светлого. А девица не умолкала. – Да ну тебя! Хватит! А ты тоже не лапай!
        – Отставить, рядовые Втулкин и Куроплётов! – не очень громко, но очень отчётливо приказал прапорщик.
        – Так точно! – в ту же секунду в два голоса грянуло из малинника. А девичий голосок смолк.
        Прапорщик усмехнулся: он угадал имена охальников. Но тут же согнал улыбку с лица, снова нахмурился.
        Всё было неладно. Причём баловство молодых солдат казалось ему наименьшим из зол...
        Вот уже больше часа сидя в тени деревьев на какой-то трухлявой колоде, с невыразимым чувством, средним между слепым отчаянием и тупой обречённостью, Светлый обозревал просторную лесную поляну, где расположился его отряд, больше всего похожий в данный момент на небогатый цыганский табор. О да! – так и есть, даже чересчур небогатый! Палатки армейские куда неказистей цыганских шатров, и не было на поляне ни подвод, ни фургонов, – потому что он приказал расстаться с повозками еще в начале пути, когда лесная дорога внезапно исчезла. Для продвиженья остались одни лишь звериные тропы, узкие, поэтому всю поклажу навьючили на лошадиные спины.
        А началось всё, как это часто бывает, с причины чисто психической. Прапорщику Светлому опротивело обучать рекрутов в новгородском гарнизоне, он подал рапорт с просьбой о переводе куда-нибудь, куда угодно, но только чтоб там велись боевые действия. Сразу получил назначение в западный край губернии, где, по слухам, видели турок. Приехал – и оказалось, что слухи правдивы. Местное ополчение только что разбило турецкий отряд, кошмаривший жителей сего лесистого края. Но оказалось, что противник не просто так нападал на лесные заимки и небольшие деревни. Злыдни забирали самых красивых девушек в поселениях, чтобы после отправить их в гарем своему султану. Оттого военной победой дело не кончилось. После освобождения красотки потребовали, чтобы их развезли по родным пенатам.
        Как не уважить отвоёванных пленниц? Выделили для сопровождения двадцать человек, неполный взвод, Светлого назначили взводным.
        – Понимаю, ты рвался в бой, в штыковую, в крайнем случае в перестрелку, – подслащал пилюлю местный полковник, – но и ты пойми: нужно уметь командовать не только в бою, но и в трудных жизненных ситуациях. Езжай с Богом, набирайся ума, усваивай географию нашей губернии!
        География... Карты стали врать сразу, как только исчезла дорога (а дорога больше не появлялась). Вскоре и стрелка компаса отказала: завертелась как бешеная и больше не останавливалась ни на минуту. Пытались ориентироваться по звёздам, но звёзды как будто сместились на ночном небе, а когда пытались сверяться по солнцу, то, куда ни глянь, древостой делался сразу таким густым и высоким, что невозможно было определить, с какой стороны солнце всходит. Скоро смекнули, что заблудились, хотя никак не могли заблудиться.
        Объясненье напрашивалось единственное: леший водит. А иначе чей хохот вечерами слышался из чащобы? Да и видели его раз-другой: выбегал мужичина из зарослей – ростом на три аршина, весь в чёрном, красным кушаком подпоясанный, вместо сапог копыта, словно у чёрта, и шапки не носит, а вместо волос колючки терновые. Сначала думали, что мерещится, а вот и поняли, что взаправдашний.
        Он над ними ещё и подшучивал. Бывало, собирают девки грибы и ягоды, далеко не отходят, аукаются, всё вроде в порядке. А как закончат – в корзинах одни еловые шишки. Тогда садятся девки кружком, причитают:
        – Лесной хозяюшко! Коли не отпускаешь, то не мори голодом!
        Впрочем, такое, с шишками, бывало не каждый день. А в охоте сопутствовала удача, в изобилии попадались зайцы и кабаны, глухари, перепёлки, а также утки, если выходили к болоту. Малосъедобными птицами, вроде сов, брезговали.
        Так прошёл месяц, потом ещё месяц, хотя миссия прапорщика была рассчитана недели на две или три.
        Как бы то ни было, здесь, покуда он сиднем сидел на неудобной колоде, голову Светлого заполнили самые тёмные мысли. То, что он со своим отрядом может сгинуть, блуждая по лесу, ещё не самое худшее. Хуже, что нет никакой связи с командованием. Наверное, его воинская карьера разбита вдребезги. Начальство наверняка записало его в пропавшие без вести. Хорошо ещё, если не в дезертиры или, не дай Бог, в перебежчики!
        Внезапно шум голосов послышался с дальнего края поляны, где сплошная стена деревьев расступалась, являя взору довольно большое озеро. К прапорщику тащилась нестройная толпа девушек, к которым со всех сторон подтягивались солдаты.
        – Он подглядывает за нами! – заголосила Марьюшка, как только все подошли.
        Марьюшка была самой красивой из всех, – вероятно поэтому Светлый называл эту девушку уменьшительно-ласково. Разумеется, называл только в мыслях, он же командир, должен держать дистанцию. А сейчас тем более нужна строгость: нервный срыв следовало пресечь. Он добавил железа в голос.
        – Кто?
        – Водяной! Кто же ещё? – девушки заголосили наперебой. – Пошли купаться, а там водяной!
        Было заметно, что они только что выскочили из воды: простоволосые и в одних рубашках, промокших и ставших прозрачными в местах, где что-нибудь выпирало. Но это не означало, что всё, что они говорят, – правда.
        – И что он вам сделал?
        – Как что? Башку из воды высунул и вылупился на нас!
        – А что за башка?
        – Чёрная! Лысая! Широченная! С зубами аршинными, усами саженными!
        – А ну-ка пошли, разберёмся, чья это башка, – не поверил прапорщик в водяного и, вскочив на ноги, повёл толпу назад к озеру.
        День выдался жаркий. Солнечный свет размягчал воду шаловливым блистаньем и призывал окунуться. Сквозь прозрачное зеркало было видно, что берег отмелистый, мелководье тянулось метров на пять, дальше резкий обрыв. Несколько лягушек из ближнего камыша прокомментировало приход гуманоидов, но никого, кроме юрких мальков, в воде возле берега не было.
        – Ну и где водяной? – с сарказмом спросил Светлый. – Идите купайтесь!
        – Нет! Нет! Нам страшно! – раздалось из толпы девушек. – Он там прячется за обрывом, только и ждёт, когда мы пойдём!
        – Да что с вами спорить! – воскликнул прапорщик. – Дам вам охрану.
        Оглядев подчинённых, он отметил, что все безоружны, кроме троих дозорных, бросивших свои посты вокруг лагеря и припёршихся поглядеть на общую суматоху. Этих, конечно, он сразу отправил обратно, пообещав наказать после смены. Однако кого же назначить стеречь купанье? Он спросил добровольцев. Вызвались Втулкин и Куроплётов. Да, не пропустят возможность побаловать с женским полом... Но в данный момент их делано разудалый вид не вызывал отторжения. Они, если употребить нынешние словечки, соответствовали стандартам, разработанным для бодигардов. Высокие, сильные, крепко сбитые парни.
        – Ладно, бегите за ружьями. Да не забудьте примкнуть штыки!
        Парочка обернулась быстро, за полминуты. Далее прапорщик приказал им раздеться, с ружьями зайти в воду и, пройдя до конца мелководья, стоять наготове.
        – Следите не только за водной поверхностью, – напутствовал он дозорных. – Глядите как можно глубже. Водяной не водяной, мало ли кто проявится? А на девчат не оглядываться – пропустите вражескую атаку.
        Храбрецы вошли в воду, и прапорщик повернулся к девушкам.
        – Теперь ничего не бойтесь, ступайте купаться!
        – Нет, мы ещё подождём, – ответила Марьюшка. – Вдруг он сперва на парней набросится?
        Все стали ждать, что случится. Прапорщик, усмотрев симпатичную тень, под куртиною камыша, пристроился там, присел на травушку. Рядом положил заряженный пистолет. Затаил дыханье в тревожных предчувствиях...
        Прошло минут пять, потом ещё десять... И вдруг Светлому стало ясно, что в тревожных предчувствиях он пребывает единственный из собравшихся здесь. Он различил доносившиеся из компании девушек сдержанные смешки. Прислушавшись, прапорщик понял, чем вызвано их веселье: по армейскому обычаю Втулкин и Куроплётов сняли не только мундиры, но и исподнее, заходя в воду, – и теперь красотки обсуждали тихонько "миловидные", с их точки зрения, "попки" дозорных. Другие солдаты глядели на выдвинувшихся сослуживцев с понятной завистью – все они находились в самом, разрешите выразиться метафорой, демографически активном возрасте.
        Для порядка прапорщик шикнул на девушек, но те и ухом не повели.
        – Эй, вы, в воде! Осторожнее! Сзади! – вдруг крикнула Марьюшка, бывшая в компании заводилой.
        Солдаты, естественно, повелись, развернулись к берегу. В тот же миг, узрев их мужские достоинства (кстати, вполне достойные), зрительницы разразились хихиканьем. Некоторые делано прикрывали глаза руками, а те, что сидели, как бы прятали лица в коленях.
        – Отставить! – не выдержал Светлый. – Глядеть только в воду!
        – Но ничего же не происходит, – молвила Марьюшка. – Может, там, за обрывом, уже и нет никого!
        – Тогда идите купаться.
        – Не хочется, подождём ещё.
        – А давайте ловить на живца, – предложил кто-то из рядовых, рассевшихся вокруг женской компании.
        Неожиданно Светлый понял, что так и надо ловить.
        – Раздевайся, – он сказал Марьюшке. – Пойдёшь в воду, будешь приманкой.
        – Да какая же из меня приманка? – заволновалась красотка. – Я простая девушка, у меня ничего не получится!
        – Получится-получится! – раздались солдатские голоса.
        – Видишь, все говорят, что получится, – подытожил Светлый. – Иди уже.
        – Ладно, барин, ты здесь командуешь, – покоряясь, вздохнула чудо-приманка. – А что мне там делать?
        – Изображай, что купаешься.
        – А можно я голову мыть не буду?
        – Можно.
        Подобрав волосы, девушка закрутила их в жгут и заколола гребешком на затылке. Скинула рубашку и сложила её к остальной одежде. Постояла немного, прикрыв существенное, но, наконец, отняла руки, перекрестилась и зашла в воду.
        Остановилась примерно в шаге позади Втулкина с Куроплётовым – на равном от каждого из них расстоянии. Дозорным вода доходила чуть выше коленей, так что, когда присела, ей удалось окунуться по самую шею. Потом оперлась руками о дно, выпрямила тело и ноги вдоль водного зеркала. Изогнув шею, так чтобы голова была над водой, и перебирая руками по дну, неторопливо прошлась до спины Втулкина, оттуда к спине Куроплётова и опять подалась в серёдку меж ними. (Помнится, так "плавали" младшие дети в пионерлагерях, когда я был маленьким, и, по-моему, этот стиль назывался "плаваньем по-собачьи".)
        Наплававшись, Марьюшка поднялась на ноги, повернулась к подружкам и крикнула:
        – Кто-нибудь! Бросьте мочалку!
        Ловко подхватив орудие гигиены, девушка начала грациозно проводить мягкой лыковою мочалкой по животу, по бокам, по всему телу. Вот что у неё действительно получалось! "Выступает будто пава", – сказал бы Пушкин, окажись он на том берегу. Все присутствующие – прапорщик, солдаты, подружки – наблюдали за ней с искренним интересом. Даже Втулкин и Куроплётов засмотрелись, позабыв про обязанности дозорных. Стояли оба лицом к новоиспечённой ундине, задом к озеру.
        В итоге, первым начало атаки заметил Светлый, сидевший на пологом береговом склоне как бы в первом ряду. Он вскочил на ноги и, прокричав: "Берегись!", – наставил в сторону озера пистолет. Но не выстрелил, опасаясь попасть в Марьюшку.
        Гигантская отвратительная башка, так напугавшая девушек часом ранее, снова высунулась из воды. Длинные, больше, чем в два человеческих роста усы, зловеще подёргивались, словно щупальца кракена, и ударяли по водной глади. Правда, поскольку кракены не водились в новгородских озёрах, усы сего чуды-юды показались прапорщику похожими на бичи, коими пользуются пастухи, только длиннее и толще.
        Не сомневайтесь, молодой человек понимал, что удары такими супербичами причинили бы смерть нормальным животным, но его образованность позволяла ему представить, что эти бичи оказались бы подходящи для выпаса, например, супертучных овец Полифема, циклопа. (Согласно Гомеру, этот циклоп захватил в плен Одиссея с командой и заточил моряков в пещеру, куда ещё и овец загонял на ночь. Ночью Одиссей привязал каждого моряка к овечьему брюху, и так они выбрались из темницы, когда "встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос". Людоед Полифем мог бы пощупать овец под брюхом перед тем, как отправить на пастбище. Но поленился.)
        В общем, прапорщик понял, что действию на живописной поляне в заповедной лесной глубинке предстояло перерасти в эпичный, как у Гомера, экшен.
        После Светлого среагировала Марьюшка. Обернувшись, она завизжала и запустила в отвратительную башку мочалкой. В ответ враг яростно щёлкнул усами и выбросил их вперёд – целясь в купальщицу. Оба уса метнулись к визжащей девушке и обвили ей ноги – под коленками. Башка немедля отпрянула на полметра, подтянув Марьюшку к спуску в глубоководье. Потом ещё на полметра – бедняжка упала, заколотила руками, потом завертелась всем телом, пытаясь зацепиться за дно, тем не менее её тело неуклонно двигалось к гибели. Ещё чуть-чуть – и точёные бёдра минуют линию невозврата (соединявшую Втулкина с Куроплётовым). Двое дозорных уже повернулись лицом к неприятелю. Оба целились. Долго и тщательно. Выстрелили одновременно. И оба промазали.
        Видя такое, Светлый уронил пистолет, бросился в воду и, схватив подмышки несчастную, стал тянуть к берегу. Он был тот ещё добрый молодец, дюжий боец, но Марьюшка всё равно сантиметр за сантиметром продвигалась к подводной пропасти. Светлый ругнулся в отчаянии. Оглянувшись на его ругань, мазилы дозорные, застывшие в потрясении от своих промахов, очнулись и тут же пришли на помощь. Воткнули ружья штыками в дно, схватились за вражеские усы – каждый за ближний ус. Тоже стали тянуть – и дело пошло.
        Не успели Втулкин и Куроплётов на шаг продвинуться к берегу, как к ним подскочили другие солдаты, начали подсоблять. Вы когда-нибудь видели перетягивание каната? Вот на что это было похоже! Не прошло и пяти минут, как не только башка, но и немалая часть туловища озёрного монстра показалась над водной гладью. Теперь стало понятно, с кем сошлись в битве. Это был сом исполинских размеров. Когда начал он бить хвостом по воде, определили его длину – около шести метров. Исполинский сом, представляете? Самый опасный озёрный хищник. Он только внешне похож на кита, мирного и добродушного, но по характеру эта рыба – истинная акула.
        Он сопротивлялся отчаянно. Но где ему против пехотного взвода, пускай и неполного! Как только вытянули наполовину, Втулкин и Куроплётов схватили ружья и вонзили мерзавцу штыки под жабры. Стали давить, чтобы двигался шибче. А Светлый не отпускал Марьюшку, боялся, что сом стиснет девушке ноги так сильно, что как ножом срежет. Но путы наоборот ослабли. Прапорщик подозвал других девушек, те подбежали и размотали кольца усов. Тогда поднял Марьюшку на руки и вынес на берег. Положил подальше – и снова руководить схваткой.
        Тянем-потянем – вытянули!
        Его громоздкая туша почти целиком лежала на растоптанной в грязь полосе берега, только вяло подрагивавший кончик хвоста оставался в воде. Вражина ещё дышал, причём шумно, с носовым хлюпаньем. Люди подошли ближе, чтобы полюбоваться, как он подыхает. Не мудрено – потеряли бдительность... Тогда и случилось невероятное! Монстр подскочил вверх и, подтянув хвост под брюхо, выгнулся наподобие цифры "два". Опёрся, подлец, на усы, а глаза так и шарят из стороны в сторону! Чем-то сейчас был он похож на королевскую кобру, вздыбившуюся перед броском. Но королевские кобры не бывают такими толстыми и короткими, да и, сражаясь, плюются ядом, а его самым грозным оружием были усы. Конечно, он помнил про это. Двумя мановениями расчистил пространство вокруг себя – левым усом махнул налево, правым – направо. Зацепил всех. Все попадали наземь.
        – Вот гад! Сейчас развернётся и свалит на глубину! – солдатский голос прозвучал рядом с упавшим Светлым.
        – Ваше благородие! Не ваш ли? – это прозвучал другой голос, и тут же в бок прапорщика чем-то ткнули. Обернувшись, увидел, что солдат протянул ему пистолет.
        – Спасибо, брат! – пылко воскликнул прапорщик, презрев на миг разницу в сословиях и чинах.
        С пистолетом наперевес вскочил с земли и, пригнувшись в полуприседе, осторожно и медленно пошёл на монстра.
        ...Когда-то в какой-то книжке прапорщик вычитал слова Юлия Цезаря, что в серьёзном бою не так вожен кураж, как расчёт. Сейчас, выдвигаясь, он страшно переживал о том, что пистоль у него простой и однозарядный. Нужно сразить врага одним выстрелом, но куда стрелять? В голову нельзя, череп у сома крепкий, сразу видно, что пулей не прошибёшь. Значит, в сердце. Но в каком месте у рыбы сердце? Однажды он наблюдал, как служанка на кухне потрошила изрядного сазана, но никакого сердца в тот раз не приметил.
        Между тем с сомом происходило что-то неладное. Хвост, служивший опорой, внезапно стал пухнуть. Позвоночник загнулся ещё загогулистей – настолько, что монстр был вынужден упереться усами в землю, чтоб не упасть. Дыхание стало прерывистым и надсадным. "Ага! Началось!" – мелькнуло в голове Светлого. Он догадался, что происходит с сомом. То же, что будет происходить с любой рыбой, выброшенной на берег. Заснёт и подохнет... Однако глаза вражины как прежде пылали яростью – он, возможно ещё не понял, что конец близок.
        Краем сознания Светлый отметил, что некоторые солдаты, очухавшись после удара усов, успели сбегать за ружьями, и теперь, построившись в цепь за спиной прапорщика, прицеливались, ждали приказа открыть огонь. Он решил не давать такого приказа: пули могли и не нанести существенного урона, только разозлить, а то и спугнуть головастую рыбу. Если бы сом совершил прорыв к озеру, то дальше случиться могло что угодно. Он отдал другой приказ: окружить монстра. Поводя головой вправо-влево, сом следил, как солдаты его окружают, но ничего вроде бы не предпринимал. Тогда прапорщик, дождавшись исполненья приказа, прокричал:
        – Сдавайся, козёл! Усы на затылок, мордой в землю!
        Разумеется, Светлый знал, что сом, тупорылая сволочь, не поймёт человеческой речи, просто не мог сдержаться. Враг, тем не менее, отозвался на ультиматум. Хотя и не так, как мог бы предположить Светлый. Представьте себе, сом взорвался! Точнее, рассыпался на мелкие атомы, из которых, как слышал прапорщик, состоит всё на свете. Самое странное, что атомы не разлетелись куда попало, а завертелись все скопом как бы внутри просвечивающего цилиндра, образовавшегося на месте, где стоял сом. Этот чудной цилиндрический смерч продержался в воздухе совсем мало времени, внезапно опал, а из атомов встал коренастый голый мужик с усами обычными, спутавшимися с нечесаной бородой, тоже обычной, только зелёного цвета.
        Все вокруг ахнули: водяной! Вот он какой, когда выходит погулять посуху! Действительно, быть сомом удобно в воде, но не на суше. Чтобы дышать на суше, нужно перестать быть сомом. По-научному такой индивид называется амфибоидом, или двоякодышащим, а водяной – это по-нормальному. Он как бы смотритель от Сатаны. Верховный вождь нечисти поселяет таких, как он, в каждом озере, в каждой глубокой реке.
        Первым делом мужик-водяной набрал полную грудь воздуха, подержал и выдохнул со звериным урчаньем, потом поднял вверх руки, причём так их расставил – с задранными предплечьями, – словно прапорщик приказал ему "Хенде хох". (Такую команду русские войска выучили в немецком Берлине, когда с позволенья Елизаветы Петровны захватили сей город.) "Он сдаётся!" – крикнул какой-то умник из рядовых, но все и так это поняли, без подсказки. Ощутили наконец облегченье, заулыбались. Только Светлый остался мрачен, он-то сразу засомневался: брать ли противника в плен, или пристрелить ради безопасности? Да и возможно ли поразить его насмерть из ружей и пистолетов?
        Что же дальше, однако? Солдаты не проявляли никакой самодеятельности, ждали какого-нибудь приказа, но командир пребывал в молчании...
        Неожиданно вместо прапорщика команду отдала Марьюшка:
        – Ребята! Сзади!
        Все помнили, что плутовка уже давала такую команду. А потом посмеялась! Поэтому стоявшие с ружьями за спиной водяного ребята не все обернулись. Зато обернувшиеся ошеломились: кто ахнул, кто крякнул, а кто присвистнул. Вот тогда на озеро посмотрели все. Там, в центре акватории, поднималась волна. Взбухла на ровном месте и росла в высоту, ширилась и устремлялась к берегу. К их берегу. В те годы ещё не знали слова "цунами", но трудно ли догадаться, на что способна такая волна? К ним она двигалась не особенно быстро, поскольку в пути набирала вес, плотность и габариты, но все сразу поняли, что никто убежать не успеет. Тогда обратили очи горе и стали шептать молитвы. А как только волна достигла такой высоты, что её тень накрыла молящихся, многие девушки зажмурились в ужасе.
        В этот миг водный ирод заговорил. С хрипом, подобным сотрясению грозовых туч, прокричал:
        – Вы что, думали меня погубить? Не выйдет! Вы сами умрёте! Полюбуйтесь на водяную гору, которая вас раздавит! Это я направляю её на берег своими ладонями! – он резко собрал в кулак пальцы на каждой руке и тут же расставил веером. Ладони теперь стали больше в четыре раза, а между пальцами выросли перепонки, как у лягушек. – Самонадеянные людишки! Я насмехаюсь над вами! – он злорадно захохотал...
        Вот когда Светлый услышал в своей голове незнакомый напористый голос:
        – Стреляй ему прямо в сердце! Оно у него теперь там же, где и у всех! Я, святой Евдоким, благословляю пулю твоего пистолета!
        Неизвестная сила вздёрнула его руку на уровень глаз, и он, мгновенно прицелившись, выстрелил.
        Попал.
        Водяной рухнул и больше не двигался.
        Рухнула и волна, на озере воцарился штиль.
        После этого все шумно радовались. Поздравляли друг друга с избавленьем от смерти, обнимались и целовались. Девушек целовали по-пасхальному троекратно и только в губы. А девушки не отпихивались. Поздравляли и Светлого с классным выстрелом, но прапорщик принимал поздравления сдержанно, отвечал: "Не за что", – а сам размышлял. Он никому не сказал о святом Евдокиме, благословившем выстрел, потому что не знал, кто таков святой Евдоким. Он не знал, и – он был уверен – не знал никто из его отряда. Был бы "Месяцеслов" под рукой! Но и в книге, скорей всего, немало святых с таким именем.
        За всей суматохой охотники забыли сходить за лесной живностью, собирательницы – за грибами и ягодами. Одно название, а не ужин! Ну да ладно...
        Зато утро началось интересно.
        Началось с музыки. Музыка была тихой, мягкой и завораживающей. Меломаны назвали бы эту музыку волшебством, посчитав при этом, что выражаются поэтически, хотя их слова оказались бы верхом натурализма. Неизвестный оркестр играл на неведомых инструментах... Но где же сидят музыканты? Поначалу солдаты и девушки уставились ввысь, подумали, что прилетает оттуда, но нет... Кто-то крикнул: "Глядите!" – и указал в центр поляны. Тут и дотумкали: музыка льётся оттуда. Откуда ж ещё, если там, в метре над непримятой травой переливался всеми цветами радуги полупрозрачный шар в два, примерно, обхвата диаметром?
        Медленно пошли к шару. Пока шли, свечение шара стало сгущаться, а шарообразность куда-то делась, он стал утончаться, вытягиваясь по вертикали. Когда подошли, он уже был похож на свечу в человеческий рост, блёклую, восковую. Превращенья, однако, не кончились: внезапно цвет свечи сделался жёлто-серым, и тут же она обернулась ростовой статуей, вырезанной из красного дерева. Это была фигура одетого в рясу старца с ликом благообразным, хотя морщинистым.
        Мгновенье спустя умопомрачительная догадка встряхнула прапорщика. Он, кажется, знал, как зовут прообраза сей скульптуры! У него полыхнуло в груди – так хотелось назвать это имя... Его, однако, опередили.
        – Это он! – закричала Марьюшка. – Он! Святой Евдоким! – она рванулась вперёд и рухнула перед краснодеревным старцем, обхватив оного за скрытые под рясой колени. Все тут же прониклись её словами, стали креститься и отбивать поклоны святому. Все, кроме Светлого, сосредоточившегося на девушке.
        – Откуда тебе известно, как его звать?
        – Этой ночью святой явился в палатку, где я спала, – поведала Марьюшка. – Не разбудил никого, только меня. Сам назвал своё имя. Позвал прогуляться, обещал, что будет забавно. И точно: когда вышли, оказалось, что шагаем по небу, поляна была под нами, я видела палатки со спящими и тлеющие костры. Всё внизу было маленькое и такое смешное... Зато небо сверху такое огромное!
        – Почему сверху? Вы же шли по нему!
        – Да, но мы шли не по внешней, а по внутренней стороне, то есть ногами кверху.
        Этот ответ вызвал ненужные перешёптывания в толпе, наблюдавшей за ходом допроса. Но Светлый не стал отвлекаться.
        – Страшно было?
        – Не очень, святой-то рядом. Испугалась только, когда рубашка сползла до подмышек, подумала: сейчас меня заругает!
        – А он заругал?
        – Нет. Сделал вид, будто не заметил. Такой обходительный! На нём, между прочим, тоже ряса сползла, хотя ненамного, лишь до коленок.
        – Ладно, а говорил-то о чём? С какой целью пожаловал к нам на поляну?
        – Он будет жить в своей статуе и слушать молитвы и чаянья наши, принимать подарки и воскурения. А когда потребуется, будет как невидимка выпрастываться на волю и выполнять просьбы. Будет о нас заботиться, – Марьюшка мечтательно улыбнулась.
        – Ну и когда начнёт? – прапорщик спросил с максимальной строгостью. Ему не понравилась марьюшкина улыбка – от этой улыбки оставался лишь маленький шаг до известного состояния, которое посвящённые называют: "не от мира сего".
        – А он уже начал! Пойдите на озеро, там сразу увидите!
        Туман в словах Марьюшки требовалось срочно развеять, и прапорщик, не раздумывая, послал разведчика, рядового Федорченко. Тот обернулся мгновенно, потому что, как он заявил, всё было ясно с первого взгляда. Оказалось, что труп водяного опять превратился в сомовью тушу. Сом не дышал, но туша вроде бы свеженькая – в самый раз, чтоб начать разделывать и нанизывать ломти на вертела.
        – Наверно, святой Евдоким вчера видел, как мы доедаем последнее! – закончил рассказ Федорченко.
        – Думаешь, это он захотел накормить нас сомятиной?
        – А кто же ещё?
        – Не знаю... Однако пусть так. Но как он мог позабыть, что у всех сомов мясо поганое? – спросил Светлый, ни к кому конкретно не обращаясь.
        – У этого мясо вкусное, – ответила Марьюшка.
        – Твоими устами... – вздохнул прапорщик, но, почувствовав общее настроение, заключил: – Ладно, пойдём кухарничать.
        Уходили не просто. Крестились на статую, шептали слова благодарности и, пятясь, клали поясные поклоны. Не кланялся только Светлый, помнивший о своём командирском статусе. При низком поклоне трудно не проглядеть что-то важное, и вместо поклона он только чуть наклонял голову. А чем они занимались в остаток дня, думаю, понятно. Не буду описывать ни пир горой, ни народные танцы под аккомпанемент дудок и ложек. Но на следующее утро прапорщик зазвал Марьюшку в свою командирскую палатку. И не ради каких-нибудь фиглей-миглей, а для серьёзной беседы.
        – Ты мудрая, ведь не зря Евдоким тебя выбрал... Спроси его: если он справился с водяным, то сможет ли справиться с лешим, который водит нас столько времени?
        – Я уже спрашивала. Он сказал, что не сможет. Он пытался, но ему запретил Святодух, который начальник над всеми духами и всеми святыми. Лешему был приказ привести нас на это место.
        – Зачем?
        – Святодух хочет, чтобы мы здесь остались навечно и построили город.
        В этот момент лицо Марьюшки показалось прапорщику таким прекрасным, таким одухотворённым, словно не только святой Евдоким, но и сам Святодух затаились в сонном сиянии её глаз. В общем, он понял, что ему сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Выбежав из палатки, Светлый созвал народ и приказал размечать улицы и рубить избы.
        Так основан был город, названный Евдокимъевском. Конечно, топоров была только пара, а пила и вовсе одна. Но тут пригодился леший, подчинявшийся теперь Евдокиму. Этот лесной сатир постоянно приводил в город каких-то заблудившихся путешественников (и путешественниц). А у новеньких всегда при себе имелось что-то полезное для евдокимовцев: у кого инструменты, у кого семена овощных культур. А когда жизнь вошла в колею, то и связь с другими местами наладилась.
        Отмечу, что если прапорщик и его подчинённые переживали, что их привлекут к ответственности за самоволку, то зря. Власти не стали баламутить общественность сомнительными сенсациями. Засекретили весь анабасис.
        Стоит также отметить, что город строился вокруг площади, в центре которой стояла статуя Евдокима, окружённая невысокой оградой. Внутри ограды находилось также строение – с виду будто бы конура, но чуть больших размеров. В этой конуре жила Марьюшка. Она состояла при статуе как бы пифией – передавала слова старца. А со Светлым у неё на сложилось. (Хотя все рядовые поженились на девушках.) Впрочем, она родила от прапорщика дочурку, которой дала своё имя. Марьюшка-2 продолжила её дело и родила Марьюшку-3, которая стала пифией после неё. Ну и родила тоже...
        Прервался род пифий только с приходом большевиков. Но тогда и статуя за один день изменила свой облик. Почтенная борода превратилась в бородку, ряса – в модную тройку. А на табличке, прилепленной к постаменту вместо "Св. Евдоким" появилась новая надпись: "Ленин". Естественно, что от имени Ленина вещал секретарь городской партячейки.
        Но самое странное обнаружилось уже в нашу эпоху. В парижском издательстве вышли в свет мемуары некоего Салота, демона. Автор утверждает, что прибыл в Россию во время русско-турецкой войны, дабы влиться в ряды русской нечисти, воевавшей на стороне турок. Прикинулся лешим и в таком облике встретился с русским отрядом, которым командовал прапорщик Светлый. Тогда и случилось с ним то, чего, согласно традиции, не должно с демонами случаться. Движимый бесовским азартом, он водил отряд слишком долго – так долго, что прикипел к своим жертвам бесовской душой. Ему расхотелось топить их в трясинах или ломать им ноги в оврагах. У него появились другие планы. Вот он и пристроился жить внутри идолища.
        Два столетия Салот развлекался, общаясь с наивными горожанами.
        А потом ему всё обрыдло.
        На этом мемуары Салота заканчиваются, но один умный читатель так сказал про этого персонажа:
        – Вряд ли кому-то под силу разобраться в его мотивах. Он может показаться добряком, гуманистом, но нельзя забывать, что из-за его проделок русская Ставка вынуждена было вычеркнуть из своих боевых активов один неполный пехотный взвод и одного прапорщика!