***

Опять зима, фонарь, пустой трамвай,
ларёк закрыт, и сторож спит, и лай
собачий где-то. Девочка сказала:
«Останься. Я согрею. Засыпай».

А я курил, и пальцы холодны,
и не было ни слова, ни вины,
ни музыки - а только это сипло
дыханье запотевшей тишины.

Я знаю, как бывает по ночам:
чужое тело липнет к мелочам,
к плечу, к щеке - и кажется, что можно.
А утром - будто соли по плечам.

Уж лучше снег, и водка, и тоска,
и горькая бессонная строка,
чем теплота без имени и крови,
чем нежность из-под локтя, свысока.

Не нужно, слышишь? Я не доберу.
Я знаю эту скудную игру:
ты - жалостью, а я - почти согласьем,
а после оба тлеем поутру.

Любви ведь нет. А меньшего не дам.
Не по плечу мне жалость к пустякам.
И если греться - то уже до смерти,
а если падать - сразу к голосам,

в которых - всё: и музыка, и стыд,
и тот, который всеми позабыт...
А просто так, без имени, без боли -
не научился. Видимо, не быть.

Иди, родная. Я не твой улов.
Я сам себе и сторож, и засов.
Мне хватит сигареты, снега, ветра
и нескольких непрожитых стихов.