Справедливый Кольт. Главы 9, 10, 11

Глава 9

Поезд Чикаго — Сан-Антонио, состав номер семь, шел на юг со скоростью, которую на Востоке сочли бы позорной, а в Техасе почитали за чудо. Он тащил за собой четырнадцать вагонов: три пассажирских, два багажных, восемь скотовозов и один — спальный, где за отдельную плату можно было получить койку, простыню и подушку. Джон Уэсли Хардин не стал тратиться на спальный. Он сидел в общем вагоне, у окна, и смотрел на равнину, которая медленно, словно нехотя, сменялась перелесками и оврагами — приметами техасской земли.

Было утро четвертого дня пути, когда проводник — сухой, как церковная облатка, старик в мятом кителе — прошел по проходу, выкрикивая: «Свежие газеты! "Даллас геральд", "Остин стейтсмен", "Техас ревью"! Свежие газеты, джентльмены, всего десять центов!» Хардин купил «Техас ревью» просто потому, что это была газета его родных мест, а он уже несколько недель не знал, что творится дома. Он развернул серый, пахнущий типографской краской лист — и замер.

На первой полосе, под крупным заголовком «ВОСЕМЬ ХАРДИНОВ ПОВЕШЕНЫ ТОЛПОЙ», помещалась гравюра: два старых дуба, с которых свисали восемь тел. Гравюра была скверной, но достаточно подробной, чтобы узнать место. Тюремный двор. Два дуба. Восемь веревок. На переднем плане — группа людей с факелами, и среди них — человек в конфедератском сюртуке. Лица были смазаны, но сюртук не оставлял сомнений.

Хардин прочел статью. Потом медленно, очень медленно сложил газету, положил на колени и посмотрел в окно. За окном проплывали телеграфные столбы — черные, одинокие, как виселицы. Пейзаж не изменился: та же равнина, те же перелески. Но мир, который видел Хардин, стал другим.

Он не плакал. Он не сжимал кулаков. Его лицо осталось таким же спокойным, как минуту назад, — но тот, кто сидел бы рядом и умел читать по лицам, заметил бы, что свет в бледных глазах погас. Не потускнел — именно погас, как гасят лампу, задув фитиль. Остался только холод. Такой холод, какого Техас не знал никогда.

В статье говорилось: «Майор Т. Трент, герой Шайло и уважаемый гражданин, возглавил группу горожан, требующих справедливости... Шериф Б. Колтрейн пытался остановить толпу, но не был поддержан законопослушными гражданами... Веревки были сознательно сделаны слишком длинными, чтобы жертвы испытывали длительные мучения... Среди повешенных — Джо Хардин, брат известного стрелка, и семь его двоюродных братьев...»

Джо. Голос — чистый, высокий, идеально подходивший для церковного хора. Джо, который боялся старшего брата и никогда не прикоснулся бы к револьверу. Он снова посмотрел в газету. Список имен. Джо — первый. Потом семь кузенов. Он знал их всех: кто-то работал на мельнице, кто-то держал ферму. Они просто растили детей и платили налоги. Они никого не убивали. Они даже не носили оружия. Они просто носили фамилию Хардин — ту же, что и он. И за эту фамилию их повесили.

Поезд дернулся на стыке рельсов. Газета соскользнула с колен. Хардин машинально поднял ее и снова сложил — аккуратно, тщательно, как делал все. Он вспомнил слова майора Трента — те, которых он не слышал, но которые газета приводила почти дословно: «Мы не звери. Мы хорошие люди. Но если закон не работает, хорошие люди делают то, что должны». Хорошие люди повесили Джо. Хорошие люди заставили его братьев стоять на цыпочках, пока мышцы не отказали.

Он достал из внутреннего кармана показания Стилуотера — ту бумагу, которую не сжег. Развернул. Прочел: «Револьвер Мейджа был без барабана...» Потом медленно, аккуратно разорвал лист на четыре части. На восемь. На мелкие клочки, которые высыпал в окно, и ветер подхватил их, разметав над равниной. Эта бумага была нужна, пока он играл в шахматы с Кольтом. Теперь шахматы кончились. Началась другая игра.

Поезд замедлил ход — подъезжали к станции. Хардин встал, поправил жилет с двумя кольтами под подкладкой, взял саквояж и книгу. Вышел в проход. У двери вагона стоял тот же проводник:

— Выходите, мистер?

— Да, — сказал Хардин. — Я приехал.

Станция называлась Бренхам. Отсюда до его родных мест было полдня пути верхом. Он не планировал здесь выходить — хотел ехать дальше, в Сан-Антонио, — но теперь планы изменились. Теперь у него был только один план. Самый простой. Самый техасский.

Он сошел на перрон. Пыль столбом стояла над дорогой. Ветер пах полынью и скотом. Хардин вдохнул этот воздух — горячий, густой, родной — и хищно оскалился. Он знал, где живет майор Трент. Знал, где собираются «хорошие люди» по вечерам. Знал, где спит шериф Кольт и где сидит у окна его жена. Знал все. Оставалось только расставить визиты в правильном порядке.


Глава 10

«Усталый ковбой» изменился. Или, может быть, изменилось время — текло теперь иначе, быстрее и грязнее, чем месяц назад, когда Хардин впервые переступил его порог с книгой под мышкой. Теперь салун заполняла другая публика. Война с индейцами на севере гнала через город беженцев; железная дорога, наконец-то дотянувшаяся до округа, привезла артель китайских рабочих, коих местные разглядывали, как марсиан; а вместе с артелью прибыли и женщины — не те, что торгуют молоком или маслом, а те, что торгуют собой. С разрешения нового мэра салун обзавелся отдельными комнатами на втором этаже, и теперь по лестнице то и дело сновали девицы в кричащих платьях, оставляя за собой запах пачулей и дешевого виски.

Док по-прежнему стоял за стойкой и протирал стаканы. Казалось, он не сдвинулся с места с того вечера. Увидев Хардина на пороге, он на секунду замер, потом кивнул — сухо, сдержанно, как человек, который давно перестал удивляться возвращению мертвецов.

— Мистер Хардин, — сказал он. — Вы изменили прическу.

— Отрастил волосы, — ответил Хардин. — Меньше узнают.

— Это хорошо. — Док поставил стакан на стойку. — Молоко?

— Виски.

Док поднял бровь — единственный жест, которым он выражал изумление, — но ничего не сказал. Налил на два пальца, подвинул стакан. Хардин взял его и стал смотреть сквозь янтарную жидкость на свет керосиновой лампы. Свет преломлялся, делал виски похожим на расплавленную медь, и в этом сиянии ему чудилось что-то знакомое — не воспоминание, а его предвестие.

За спиной раздался высокий, визгливый женский смех, перекрывший гул голосов. Одна из девиц, блондинка с сильно накрашенными глазами и в платье цвета фуксии, повисла на плече у ковбоя, который пытался устоять на ногах и не расплескать пиво. Другая, рыжая и веснушчатая, сидела на коленях у старика Макалистера — того самого, что когда-то играл в криббедж, — и что-то шептала ему на ухо. Старик блаженно щурился. Его карты лежали на столе забытые.

Хардин сел за стол в углу, спиной к стене, и принялся ждать. Кого? Он и сам еще не решил. Майор Трент, по слухам, захаживал в «Усталый ковбой» по пятницам, а сегодня как раз была пятница. Но время еще было — ранний вечер, сумерки только начинали сгущаться. Он отпил глоток виски, поморщился.

— Скучаешь, красавчик?

Еще одна девица возникла перед ним, будто материализовалась из воздуха. У нее были зеленые глаза, слишком умные для ее ремесла, и улыбка, которой она явно пыталась скрыть усталость. Звали ее, как он позже узнал, Молли. А может, и не Молли — какая разница?

— Скучаю, — согласился Хардин. — Присядь.

Она села рядом, и они заговорили — ни о чем и обо всем сразу. О погоде, о новом мэре, о том, как китайцы кладут шпалы быстрее белых, а белые злятся. Молли оказалась остра на язык и неплохо разбиралась в людях.

— Ты похож на человека, который кого-то ждет, — сказала она, помешивая джин соломинкой.

— Все мы кого-то ждем, — ответил Хардин.

— Нет. — Она покачала головой. — Большинство ждут просто так. Ты ждешь с расчетом. У тебя взгляд такой, будто ты считаешь минуты.

Хардин промолчал. В зале кто-то заиграл на пианино — медленную, тягучую мелодию без начала и конца — и в голове у него что-то щелкнуло. Внешний мир исчез. Салун, Молли, пианино — все отступило, сменившись другой картиной...

...Январь 1871 года. Ему семнадцать. Его арестовали по обвинению в четырех убийствах в Уэйко — убийствах, которых он не совершал. Да, он убил Мейджа, убил еще троих в разных городах, но те четыре трупа в Уэйко — не его. Им просто нужен был козел отпущения, и шериф решил: молодой головорез из соседнего округа подойдет идеально. Судья не стал его слушать. Присяжных не было — только этот старик, холодный и равнодушный, как мраморная статуя. «Виновен. Ждать конвоя из Уэйко».

Тюрьма маленькая, на шесть камер. Он сидит в третьей, и у него есть только одеяло и молитвенник. Но у него есть еще кое-что — серебряные доллары, спрятанные в ботинках. Он потратит их на пальто и револьвер, которые принес ему охранник — сонный и продажный. Револьвер маленький, карманный, но вполне подходящий, чтобы убить человека с трех шагов.

Конвоиры прибывают на третий день — двое. Капитан Стоукс, рыжебородый детина с обветренным лицом, и Джим Смолли, тощий, нервный, с бегающими глазами и привычкой сплевывать под ноги каждые три минуты. Они заковывают Хардина в кандалы, сажают в фургон, и начинается путь в Уэйко — три дня по замерзшей дороге, мимо голых деревьев и полей, укрытых инеем.

В первый день он молчит. Во второй — тоже. На третий, на привале у замерзшего ручья, капитан Стоукс отходит кормить лошадей. И тогда Джим Смолли берет свой револьвер — армейский кольт — за ствол, рукоятью вперед, и начинает избивать заключенного. Без причины. Просто потому, что скучно. Потому, что парень молод и беззащитен. Потому, что так можно.

— Ты думаешь, ты крутой, Хардин? — шипит он, нанося удар за ударом. Рукоятка врезается в плечо, в грудь, в лицо. Кровь заливает глаза. Боль пронзает насквозь. — Думаешь, раз ты убил кого-то там, то стал особенным? Ты никто. Ты просто дерьмо. Плачь, мальчишка.

И Хардин плачет. Он не хочет — слезы сами льются из глаз, горячие на холодном ветру. Он плачет и отползает за пони — старую, смирную лошадку, запряженную в фургон. Смолли смеется ему вслед. Он уверен, что заключенный сломлен.

За пони, спрятавшись от глаз, Хардин развязывает бечевку, которой револьвер примотан под пальто. Пальцы дрожат — от боли, от холода, от слез, — но бечевка поддается. Он взводит курок. Потом встает — не прячась больше. Смолли видит его лицо и перестает смеяться.

Выстрел. Смолли падает. Стоукс бежит от лошадей, хватается за оружие. Но Хардин уже растворяется в лесу, и кандалы бьют его по ногам, и холодно так, что зубы сводит, но он идет, идет, идет...

Позже, через день, он найдет кузнеца — угрюмого, молчаливого — и убедит его освободить от кандалов. Не деньгами убедит — словами. Теперь он умеет убеждать словами. А Стоукс вернется в Уэйко один, с трупом напарника в фургоне и с позором в сердце. И напишет рапорт, в котором назовет Хардина «дьяволом в человеческом обличье»...

Видение схлынуло. Хардин моргнул. Салун вернулся — пианино все играло, Молли сидела рядом, Док принимал заказы. Но мир треснул... Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал тогда привкус крови на губах и холод стали в ладони. Смерть Джима Смолли была первой трещиной во льду. Слезы Джо Хардина, стоящего на цыпочках с петлей на шее, — трещиной последней.

— Ты в порядке? — спросила Молли. Она смотрела на него с беспокойством — или с профессиональной привычкой изображать беспокойство.

— В полном, — ответил Хардин. Он допил виски одним глотком и встал.

— Подожди. — Она схватила его за рукав. — Ты ведь Хардин? Я слышала о тебе. Слышала, что ты... ну...

— Что я псих?

— Что ты дьявол. — Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, нервной. — Только ты на дьявола не похож. Ты похож на человека, который долго не плакал, а потом заплакал и не может остановиться. Только внутри.

Хардин посмотрел на неё — впервые за весь вечер по-настоящему.

— Внутри, — повторил он тихо, — это единственное место, где я плачу. Снаружи слишком холодно. Слезы замерзают.

Он высвободил руку и вышел из салуна. На улице стемнело. Фонари горели тускло, ветер носил по мостовой обрывки газет. Хардин еще не знал, что именно скажет Тренту перед выстрелом. Знал только, что это будет длинный разговор. О том, как умирал Джо. О том, как молились «хорошие люди». О том, что веревка была сознательно сделана слишком длинной. И что теперь, наконец, пришло время укоротить ее. Сильно укоротить.


Глава 11

Ветер стих, и вместе с ним стихло все — словно город затаил дыхание. Фонари на Техас-стрит горели ровно, без обычного мигания; даже собаки, вечно брехавшие у кузницы, молчали. Старик Макалистер, единственный, кто еще оставался в «Усталом ковбое» после ухода Хардина, вдруг отложил карты и сказал Доку:

— Сегодня кто-то умрет.

Док, протиравший стаканы, не ответил. Он знал это с той минуты, как Хардин заказал виски вместо молока.

Дверь отворилась, вошел майор Трент. Тот же выцветший сюртук, те же бакенбарды, та же трость, с которой он припадал на левую ногу — память о войне. Он был трезв, что случалось с ним теперь редко, и потому двигался осторожнее обычного. За ним, как утята за уткой, ввалились трое — Хендерсон, Брэдли и человек по имени Кроуфорд, державший лавку скобяных товаров. Компания, которая три недели назад вязала петли на восьми веревках.

Они расселись за дальним столом — тем , где когда-то играли в фараон, — и потребовали виски. Док налил. Аптекарь Брэдли достал колоду карт. Майор Трент закурил сигару — длинную, из коробки, что он берег для особых случаев.

Особый случай не заставил себя ждать. Дверь отворилась снова — Хардин ступил через порог и остановился. Он не прятался. Не опускал головы. Его руки свободно висели вдоль тела — но правая на два дюйма ближе к жилету, чем левая. В салуне повисла тишина, какой здесь не слышали давно.

Трент поднял глаза. Его лицо, обветренное и изрезанное морщинами, не дрогнуло — но пальцы, державшие сигару, чуть сжались. Он узнал Хардина сразу, как узнают не лицо даже, а походку, ауру, тот особый холод, что ползет по спине раньше, чем сознание успеет сложить имя.

— Майор Трент, — произнес Хардин. Голос его звучал ровно, почти доброжелательно. — Я рад, что вы здесь. Я хотел поговорить с вами.

Хендерсон дернулся было встать, но Трент остановил его движением руки.

— Сидите, джентльмены, — сказал он. — Это ко мне.

Хардин подошел к столу. Док поставил стакан на стойку и сделал шаг назад — единственный разумный шаг, когда двое таких людей оказываются лицом к лицу.

— Я читал о вас в газете, майор, — сказал Хардин, останавливаясь в трех футах от стола. — Вы стали героем. Восемь петель... Длинные веревки... Молитва «Отче наш».

Трент не опустил взгляда. Его глаза, серые и водянистые, встретились с бесцветными глазами Хардина, и в этом пересечении взглядов было что-то от скрещения клинков.

— Ты пришел мстить, — сказал он. Это был не вопрос.

— Я пришел спросить, — поправил Хардин. — Мой брат Джо. Ему было девятнадцать. Он никогда не держал в руках оружия. Когда вы накидывали ему петлю на шею, он просил священника. Я хочу знать, майор: почему? Почему не я? Вы хотели наказать меня — почему не нашли меня? Почему вы казнили тех, кто не виноват?

В салуне стало так тихо, что слышен был треск свечного фитиля. Аптекарь побледнел. Кроуфорд сунул руку под полу пиджака — кажется, за револьвером, — но не завершил движения.

Трент медленно вынул сигару изо рта и положил ее на край пепельницы.

— Потому что тебя не было, — сказал он. — Шериф искал тебя. Я искал... Ты исчез. А справедливость не ждет, Хардин. Если она не находит виновного, она находит его кровь.

— Это не справедливость, — сказал Хардин. — Это бойня.

— Это одно и то же, — ответил Трент. — Твой брат не убивал никого, но он носил твою фамилию. Кровь — это не вода... Ты сам это знаешь. Ты убил Стилуотера за то, что он тебя предал. Каждый из них был виновен только в том, что оказался на твоём пути. Твои братья оказались на моем. Разница, Хардин, только в том, что твой путь длиннее.

Хардин молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы — длинные, почти музыкальные — медленно расстегнули верхнюю пуговицу жилета. Потом вторую. Движение было таким естественным, что никто, кроме Дока, не придал этому значения.

— Ты говоришь о крови, майор, — сказал Хардин тихо. — О том, что она не вода. Ты прав. Кровь не вода. Кровь не смывается ничем, кроме крови. Я знаю это с пятнадцати лет... Но ты, майор, узнал это только сейчас.

— Угрожаешь? — Трент усмехнулся. Но усмешка вышла невеселая.

— Нет. — Хардин расстегнул третью пуговицу. — Констатирую.

В этот момент кузнец Хендерсон, человек огромной физической силы и небольшого ума, решил, что разговор затянулся. Он вскочил, опрокинув стул, и рванулся к Хардину, выставив вперед руки, словно собирался сломать его пополам.

Два выстрела слились в один. Хендерсон рухнул лицом вниз, даже не коснувшись стрелка. В его груди — две дыры, одна точно в сердце. Хардин стоял в той же позе, только в руках у него теперь были два кольта — те самые, что вышли из вшитых в жилет кобур быстрее, чем человек успел моргнуть.

Аптекарь Брэдли выхватил револьвер. Хардин выстрелил снова — один раз. Кольт Брэдли выпал из простреленной руки. Аптекарь взвыл и схватился за рану.

Кроуфорд замер, подняв руки. Он не был храбрецом.

Трент остался сидеть. Он не двинулся с места, даже когда тело кузнеца рухнуло рядом с его стулом. Только взял сигару из пепельницы, затянулся и выпустил струйку дыма. Спокойно. Слишком спокойно для человека, глядящего в глаза собственной смерти.

— Я ждал этого, — сказал он. — С того дня, как вешал твоего брата. Я знал, что ты придешь.

— И все же повесили, — сказал Хардин. — Почему?

— Потому что я старый солдат, — ответил Трент. — Я видел, как умирают хорошие люди. Я видел, как умирают плохие... Я видел, как умирает моя Родина. И я понял: смерть — это единственное, что уравнивает всех. Не закон. Не Бог. Смерть... Я должен был сделать это.

— Тогда вы не будете возражать против еще одного уравнения, — сказал Хардин.

Он поднял кольт и приставил ствол ко лбу Трента. Холод стали коснулся горячей, потной кожи.

— Я мог бы сделать это быстро, — сказал Хардин. — Как вы не сделали. Я мог бы заставить вас стоять на цыпочках — здесь, в салуне, на глазах у всех. Но я не стану. Потому что я не вы, майор. Я убиваю не за кровь. Я убиваю за принцип.

Его палец лег на спусковой крючок.

— Джо, — произнес он тихо, почти шепотом. — Это за тебя.

Трент закрыл глаза. Его губы шевельнулись — может быть, в молитве, а может, просто от нервной судороги. Сигара выпала из его пальцев и покатилась по полу, оставляя за собой дорожку искр.

Выстрел.

Майор Трент опрокинулся вместе со стулом. На его лбу было аккуратное, почти хирургическое отверстие. Кровь потекла по виску, смешиваясь с табачным пеплом.

В салуне никто не кричал. Док опустил глаза. Кроуфорд все еще держал руки поднятыми. Аптекарь Брэдли скулил, баюкая раненую руку.

Хардин опустил револьвер и обвел зал взглядом.

— Джентльмены, — сказал он. — Вы все свидетели. Майор Трент убил восьмерых невиновных, включая моего брата. Сегодня я исполнил правосудие, которое закон не обеспечил. — Он убрал револьверы обратно в кобуры — тем же неуловимым движением. — Если кто-то хочет возразить, я слушаю.

Никто не возразил.

Хардин повернулся и пошел к выходу. Его шаги были так же беззвучны, как в тот первый вечер. У самой двери он остановился и бросил взгляд на Дока.

— Док, — сказал он, — передайте шерифу, что я остаюсь в городе. Ровно настолько, насколько нужно.

Майор Трент курил сигару,
Смотрел, как парень достает
Два кольта - страшную пару,
Что Хардин знал наперечет.

Хардин молчал и пламя
Свечи колебалось в такт.
Мертвые не имеют срама,
И это медицинский факт.

О, пойте в барах под луной
О Тренте и о стрелке.
О том, кто был всему виной,
И кто висел в петле.