Самолёт

I

Самолёт порывает с землёй и задирает клюв.
Месяц, прищурив глаз, ловит его на крюк.
Словно калька с элегии к Джону Донну
мир засыпает. Ждущий гостей, восток
вцепляется в горизонт и подтаскивает восход
солнца за шкирку. Ком подступает к горлу.

Крыло набирает скорость и высоту
и делит пространство на две полосы;. По ту
сторону ли;ца знакомых плывут вдоль неба
и исчезают. Ли;ца в конце пути
сплошь непривычны, кричат: "Уйди
прочь" или просят хлеба.

Хлеб дадут в самолёте. Соседка слева
примерно ровесница, по гороскопу дева.
Дева в зените. Присмотрясь в объектив
иллюминатора (что, в сущности, круглый ноль),
ищет жертву внизу, рыская взглядом, но
там темно, и она грустит.

Ночь, наклонившись, выльет на глобус тушь.
Ветер гоняет воду. В стае глазастых луж
тонут обломки неба. Город спит, нелюдим.
Круг добегут часы, вслед убегает день.
Клюв вертит птицей, словно не зная, где
он летит. Но он летит

II

дальше. Внизу наповал лежат,
ладан вдыхая и выдыхая копоть,
лучшие помыслы горожан.
Филин хватает добычу ко;гтем
и, точно лайнер, поджав шасси,
тащит её в гнездо. Свистит

воздух в ушах, рассечённый вдоль
и поперёк фюзеляжем птицы.
Что-то обманчиво скрипнет в том,
брошенном за борт, ребячьем свисте.
Брошенный в противоход Земле,
свист отвечает мгле.

Глобус вращается. Горный кряж
сменится зеленью леса, смолью
пашни. Следом песчаный пляж
поглощается глянцем моря.
Платьем, сшитом из чешуи
волн, оно шумит

и не кончается. Самолёт,
в стороны руки крестом раскинув,
тянется вдоль него, самого;
неба пасынок. Из кабины
выскочит взгляд пилота, вскользь
гладя земную ось.

III

Кадры из прошлого сами приходят в голову
и выцветают. Кресло теснит две ломаных
линии ног. Кровь застревает в венах.
Сбившись со счёта, сколько лететь обратно,
цифру из головы ты умножаешь на; два
для пересчёта в йенах.

Местность меняет прорезь и окантовку глаз
у обитателей, и уж на что горазд
тот материк, как не в угоду времени,
смешивать в беспорядке палитру лиц:
чёрные, жёлтые, белые - сверху расставить вниз,
сложится флаг империи.

В Азии города отличаются формой букв
на транспарантах. Стрелка, срываясь с брюк,
ищет кусок пространства, где приземлится шаг,
пряча дыру в брусчатке. Тень прошмыгнёт в проём,
в коем, без разницы, вечером или днём,
грешат.

Треск в ушах. Точно рыба, ты открываешь рот
и глотаешь воздух над Азией. Кислород
в самолёте сыпется с потолка в пакетах.
Дети расплакались так, словно им одним
что-то известно о будущем. Рёв турбин
не даёт ответа.

IV

С каждым вдохом ты ближе к земле, она
делает выдох и рикошетит между
скул океана в выбоину окна
в поисках тела, коему неизбежно
в ней истлевать, не сносив лица.
Самолёт снижается

к океану людей. Азия - остров в нём.
Скалы кромсают волны, волны плюются пеной,
но не смолкают, только шипят зверьём,
и в этом шуме Азия постепенно,
перемешав миллиарды судеб,
к вечеру тонет в людях.

Тень от крыла упала и оплела асфальт
полупрозрачным ситцем, и, неизбежно, к ней
тело стремится. Ты, от всего устав,
вверх отпускаешь взгляд, небо, вот только, не
ждёт от земли гостей. Их вечно тянет вниз
тело, как атавизм

неотвратимый. И самолёт отдаст
тучную мякоть неба и остроту вершин,
выменяв их на пыль, сажу, культурный пласт,
время, в конце концов. Взвизгнув сопрано шин,
лапой хватая землю, плохо скрывая дрожь,
он, наконец, садится. И ты встаёшь.