Жилы небес

Громокопытный век, где тянется свобода,
У обманчивых нег или дома чужого порога?
Все забыты, все склочены в плиты, надгробные и металлолома,
На свалку общественной жизни — выкинули самого Бога!

Свинцовоязыкий город говорит из труб венчальных,
Клинокрылую весть, как тосколом прощальный,
Златогниющая сказка, проданная под марафоном,
Красивая картинка без звука из граммофона.

Серпоглазый взгляд направляют жертвы,
Кто теперь же виноват в этом подземелье?
Кого скинуть с стула, в злобные сети,
Выставить крайним на трибунах — в дети.

Звериноокий страх гуляет по дорогам,
О чем они молчат, не скажут и пороком.
Кто жизнью дорожит, вот чаша и забвенная,
Скудельный ты сосуд пройди мимо заветного!

Полонощная ворожея гадает в глухой пустоте,
Свешивая траншею на городской букет.
Гомунколовый век, позабылась теперь и свобода,
Вспрянем ли от плит бюро из-под вагона?

Эти слезы сотканы с правды,
Из лжи и глухой высоты.
Лишь легкое навьи дыханье,
Напоминает об идеале без лжи.

Сшитое жилами пространство,
Опущенный овеличенный стыд,
Поклон за государство,
За купол культуры —постриг.

Бессонницы клейкая скука,
Ставит на морду печать,
На завод отправят и с внуком,
Не с твоим, будешь стоять.

Глазной омут ведь манит глубиной,
Непонятной душе простотой.
А булыжное небо — могилой,
Гильотиной с твоей головой.

Хрящ постукивает тихий свободы,
Где-то рвется из темных сетей,
За стенами, в прослушивании стекл,
Живет еще где-то метель…

Бельмастый месяц, орел и ворон,
Томик Мандельштама на окне,
Чумной рассвет еще не скоро,
Но проходит и свет на стекле!

(первоначальная версия "Громокопытного века")