Громокопытный век

Громокопытный век, где тянется свобода,
У обманчивых нег или дома чужого порога?
Все забыты, все склочены в плиты, надгробные и металлолома,
На свалку общественной жизни — выкинули самого Бога!

Свинцовоязыкий город говорит из труб венчальных,
Клинокрылую весть, как тосколом прощальный,
Златогниющая сказка, проданная под марафоном,
Красивая картинка без звука из граммофона.

Серпоглазый взгляд направляют жертвы,
Кто теперь же виноват в этом подземелье?
Кого скинуть с стула, в злобные сети,
Выставить крайним на трибунах — в дети.

Звериноокий страх гуляет по дорогам,
О чем они молчат, не скажут и пороком.
Кто жизнью дорожит, вот чаша и забвенная,
Скудельный ты сосуд пройди мимо заветного!

Полонощная ворожея гадает в глухой пустоте,
Свешивая траншею на городской букет.
Гомунколовый век, позабылась теперь и свобода,
Вспрянем ли от плит бюро из-под вагона?

Эти слезы сотканы с правды,
Из лжи и глухой высоты.
Лишь легкое навьи дыханье,
Напоминает об идеале без лжи.

Сшитое жилами заживо пространство,
Опущенный, овеществленный стыд.
Поклон глубокий в ноги государству,
За купол культуры — постриг.

Бессонницы клейкая скука, липкая словно смола,
Ставит на морду печать: «Списано. Снято с крыла».
На завод отправляют — слейся с гудком из чугуна,
Внук не твой, но будешь стоять с обожженным лицом Иуды,
Как некогда может Христос бы висел,
На оскаленном шраме мира из судей,
Прочитывая молитвы из глубокого самозабвения ступы,
Где же теперь уверенность и твое омовение?
Вечность подвешена на волос благово затмения.

Глазной омут манит глубинным, подводным огнем,
Непонятной душе обещая не кару, а дом.
Но булыжное небо набрякло могильной плитой,
Гильотиной зеркальной над каждой повинной чертой.

Хрящ постукивает тихий свободы,
Где-то рвется из каменных петель,
За стеной, в прослушивании стекол,
Живет, колобродит апрельская злая метель.

Бельмастый месяц, орел и ворон,
Томик Мандельштама на талом окне,
Чумной рассвет подбирается с черного хора,
Но скользит луч на стекле в первобытном огне.