Грысть победу до утра

однажды около полудня — тихий звук тишины
слишком тихий, чтобы поверить,
будто человек и вправду один

он принес мне пять крыс
каждая была одета в гражданское
с пометкой статуса
белые зубы
тела, сведённые смертной агонией,
неузнаваемые
одну за другой он уложил их
на спинку кресла

тишина была почти иконой
музыка не звучала
ветер не дул
в неподвижной, застывшей комнате
что-то слабо искрилось

и тогда я увидела его
на лице у него была чёрная кожаная маска
и намордник, как обычно бывает у собак
(или у доктора Ганнибала Лектера)
он надел её сам
сказал — теперь он слишком опасен
сам себя не узнаёт
и догоняет собственную тень

тишина ударила тяжело
он пытался протянуть мне руку
но из схватки с крысами принёс с собой когти
они были длиннее его пальцев
по телу сквозь кожу прорастали перья
а на задних ногах пробивалась шерсть
от него пахло гарью
он что-то говорил о снах
хотя мне казалось,
что речь идёт о кошмарах
обо всем говорил глазами
и сквозь зубы, сквозь сжатые губы
крошил новые кристаллы тишины
я сняла с него ошейник
и прочие знаки рабства

тишина превратилась в сумерки
и комната медленно уходила под воду
тогда лицо у него было спокойное
взглядом он провожал убитых крыс в подземный мир
они плыли по поверхности, как корабельные остовы,
идущие ко дну
напоминая тех, что уже никогда не вернутся

потом наступила другая тишина 
он не умел сказать, что хочет быть любимым
любовь он подсмотрел у кошек и собак
и поэтому пытался свернуться клубком
                у меня на коленях
впивался когтями в мою кожу
а потом зализывал раны,
будто они были его собственными

сквозь тишину доносились рёв
и грохот цепей
он что-то говорил о бесах, демонах и гарпиях,
что преследуют его не только во снах
и вот на животе у него проросли новые перья

он уснул
один глаз закрыт
другой всё ещё сторожит, сказал он
через некоторое время снова посмотрел туда,
откуда доносились рёв и лязг
и спросил:
сможешь гладить меня до рассвета?
сможешь гладить меня так,
будто у меня блестящая шерсть?

волосы у него стояли дыбом от ужаса,
когда он спрашивал,
и были жёстче проволоки
напоминали окаменелости
из глубин доисторических морей
они осыпались вокруг него кусками
как тихие воспоминания
о рёве и лязге
когти он уже втянул
а мои ладони были тёплыми
может быть, поэтому он и засыпал
совершенно измученный
прислонив голову
к подлокотнику моего кресла

рядом с его головой
лежали в ряд пять крыс
их тела выгибались смехом
изуродованные дракой
в судорогах
и посмертной агонии
крысы воскресают, знаешь
и возвращаются домой
сказал он, утром уходя

потом на миг обернулся

поэтому ты, наверное,
больше никогда меня не увидишь
сказал он

во мне уже слишком много крысиного
я был последним
прошептал он

и ушел