Справедливый Кольт. Главы 6, 7, 8

Глава 6

Дорога на Фэйрфакс была из тех, что на картах обозначают пунктиром — не то чтобы она существовала, не то чтобы нет. Зависит от времени года. Сейчас, в сухой сезон, она представляла собой две колеи, пробитые в чапарале — густом, колючем, переплетенном кустарнике, который техасцы называют «адской щеткой» без тени иронии. Щетка эта цеплялась за стремена, рвала одежду и, казалось, ворчала на путников по-звериному. Солнце стояло в зените — белое, злое, безжалостное — и тени от мескитовых деревьев лежали на земле, как дохлые змеи.

Хардин ехал на гнедой кобыле, взятой напрокат в конюшне «Лошадиной гривы». Кобыла была смирная, что его устраивало: он не любил лошадей с характером. Характер он предпочитал иметь сам. Рядом, на сером мерине, трусил Эзра Стилуотер. Его лицо раскраснелось от жары, белый воротничок размок от пота и прилип к шее. Он не жаловался, но было видно — верховая езда не входила в число его талантов.

Они выехали в полдень и к трем часам успели покрыть от силы десять миль. Дорога петляла, часто терялась в зарослях, и Стилуотеру приходилось сверяться с компасом — старым, блестящим, с выгравированной на крышке монограммой. Хардин заметил ее и ничего не сказал.

— Сколько еще? — спросил он, когда они остановились у пересохшего ручья, чтобы дать лошадям напиться из бурдюка.

— Прилично, — ответил Стилуотер, вытирая лоб мятым платком. — Если не собьемся. Тут есть одна развилка, которую легко пропустить. Я проезжал здесь месяц назад, когда... — Он осекся.

— Когда что, мистер Стилуотер?

— Когда искал судью Коула. Выяснял, где он живет.

Хардин кивнул. Книга лежала в седельной сумке, но сейчас он не читал. Ему не давала покоя мысль: почему утром он не встретил Кольта?

Он посмотрел на Стилуотера.

— Расскажите мне про вашего брата, — сказал он негромко.

— Я уже рассказывал.

— Расскажите еще раз. Мне нравится эта история.

Стилуотер помедлил. Его пальцы, державшие платок, чуть дрогнули — или, может, это была игра света от колючих зарослей.

— Его звали Джошуа, — начал он. — Он был славный малый... У него были рыжие волосы и веснушки. Он насвистывал, когда нервничал. Это была его единственная дурная привычка. Больше ничего дурного за ним не водилось.

— И судья Коул повесил его.

— Да. По сфабрикованному обвинению.

Хардин помолчал.

— Какая была лошадь?

— Что?

— Которую якобы украл ваш брат. Какая была лошадь?

Стилуотер моргнул. Прошло не больше секунды, но пауза была достаточной, чтобы ящерица на соседнем камне успела юркнуть в щель.

— Гнедая, — сказал он. — Четырехлетка. С белой отметиной на лбу.

— Хорошо, — сказал Хардин и поднялся. — Едем дальше.

Они снова сели в седла и тронулись. Стилуотер больше не заговаривал. Хардин тоже молчал. Он думал о двух вещах. Первое: человек, потерявший брата, рассказывает о нем почти одними и теми же словами — «рыжие волосы», «насвистывал, когда нервничал»... Словно заучил наизусть. Словно репетировал. Второе: Стилуотер сказал «я проезжал здесь месяц назад». Но дорогу на Фэйрфакс даже не все местные знали. Адвокат из восточного Техаса не стал бы искать судью в такой глуши в одиночку. Кто-то показал ему путь. Кто-то, кто знал эти края.

И еще было третье — то, что Хардин не думал, а знал. Знал с самого начала, с той минуты, как Стилуотер вошел в его номер. Такие люди, как Эзра Стилуотер, не меняют бумагу на кровь. Они меняют бумагу на деньги. А если предлагают кровь — значит, в сделке есть третий.

Фэйрфакс возник из сумерек внезапно, как возникали все маленькие техасские городки, построенные в расчете на железную дорогу, которая так сюда и не пришла. Дюжина построек вдоль единственной улицы, две церкви (баптистская и методистская, соперничающие за души трех дюжин прихожан), салун с красноречивым названием «Последняя капля» и, на отшибе, у дубовой рощи — большой двухэтажный дом, обшитый темным кипарисом. Дом судьи Джаспера Коула.

Хардин остановил кобылу у околицы. Свет в окнах не горел. На первый взгляд дом казался необитаемым, но опытный глаз легко замечал подробности: свежий конский навоз у коновязи, примятую траву, ведущую к заднему крыльцу, и — главное — едва заметную щель между ставнями на втором этаже. Щель, сквозь которую смотрели.

— Судья живет один, — сказал Стилуотер. Его голос звучал ровно, но дыхание участилось. — Он старый человек. Прислугу отпускает на ночь. Сейчас он, должно быть, в гостиной, читает газету. Вы можете войти через парадную дверь — она не заперта.

— Вы пойдете со мной, — сказал Хардин.

— Я... — Стилуотер сглотнул. — Я не...

— Вы пойдёте со мной, мистер Стилуотер. — Голос Хардина не изменился ни на ноту, но в нем появилось что-то, от чего язык прилипал к небу. — Я хочу, чтобы вы увидели. Вы ждали этого три года. Будет обидно пропустить финал истории.

Стилуотер открыл рот. Потом кивнул. Они спешились и привязали лошадей к дереву у дороги.

Внутри дома, на втором этаже, за приоткрытой дверью спальни, стояли двое. Шериф Бун Колтрейн, с револьвером в руке, и судья Джаспер Коул — сухой, как прошлогодняя кукурузная шелуха, старик с копной седых волос и лицом, напоминавшим старую карту местности.

— Он привел с собой адвоката, — прошептал Коул, выглядывая в щель между ставнями. — Это не по плану.

Кольт ничего не ответил. Он смотрел на две фигуры, приближающиеся к дому, и что-то в их походке ему не нравилось. Стилуотер шагал слишком близко к Хардину. Не как сообщник — как заложник.

— Что-то не так, — тихо сказал он.

— Что?

— Не знаю пока.

Хардин и Стилуотер подошли к парадной двери. Хардин остановился на крыльце и посмотрел вверх — прямо на ставни. На его лице не отражалось ничего. Потом он взялся за дверную ручку, повернул, и дверь — действительно незапертая — отворилась.

Они вошли в темную прихожую. Пахло воском, старым деревом и кожей — запах, свойственный домам, где много лет жили и умирали люди с деньгами. Из гостиной справа пробивалась полоска света — там горела лампа.

— Судья Коул? — позвал Хардин громко, почти дружелюбно. — Вы дома? Это Джон Уэсли Хардин. Я пришел поговорить с вами о правосудии.

Стилуотер замер в дверях. Его лицо, освещенное светом лампы из гостиной, было белее мела.

— Входите, — раздался голос из гостиной. Скрипучий, старческий, но не испуганный. — Входите, молодой человек.

Хардин вошел в гостиную. Стилуотер, помедлив, двинулся за ним.

В кресле у камина, положив ноги на скамеечку, сидел актер, нанятый чтобы играть роль судьи, пока настоящий Коул будет целиться из дробовика сверху. Он был загримирован под старика: седой парик, накладные брови. В руке он держал газету, а под газетой — короткоствольный Smith & Wesson.

— Чем обязан, мистер Хардин? — спросил он, щурясь сквозь очки в стальной оправе.

Хардин оглядел комнату. Гостиная была обставлена с тем особым безвкусием, какое бывает у людей, имеющих деньги, но не чувствующих стиля: бархатные портьеры, позолоченные канделябры, олеография «Гибель генерала Уоррена при Банкер-Хилле» над камином, нюхательный табак в серебряной коробочке. В углу стояло пианино — закрытое, пыльное.

— Я пришел, чтобы вы ответили за смерть невиновного, — сказал он.

— Какого именно? — скрипуче поинтересовался лже-судья. — У меня на совести несколько.

— Джошуа Стилуотера. Брата вот этого джентльмена.

Хардин указал на Эзру. Тот стоял у двери, вцепившись в косяк, словно в мачту в шторм. Стилуотер молчал. Его глаза метались между Хардином и актером, и в них читался ужас человека, который понял, что просчитался на несколько ходов вперед.

Лже-судья пожевал губами.

— Стилуотер... Не припоминаю. Впрочем, я вешал так много народу...

— Ничего, — сказал Хардин. — Сейчас вспомните.

Он выхватил кольт и направил его не на лже-судью, а на Стилуотера.

— Мистер Стилуотер, — произнес он, — когда вы мне рассказывали про лошадь, которую якобы украл ваш брат, я спросил у вас: какая она была. Вы ответили: гнедая четырехлетка с белой отметиной. Но, видите ли, в чем нюанс... Я знаю это дело, я читал про него. Оно было во всех газетах Восточного Техаса. Джошуа Стилуотер якобы украл вороного жеребца... а не гнедую кобылу. Даже самую тщательно отрепетированную легенду можно испортить одной мелочью.

Стилуотер выглядел так, что, казалось, сквозь его кожу можно пересчитать кости черепа.

В этот момент на лестнице заскрипели половицы — настоящий Коул и шериф Кольт поняли, что план проваливается, и начали спускаться. Хардин улыбнулся — той улыбкой, что так напугала Дока в салуне.

— Засада, — сказал он. — Очень жаль. А я ведь почти поверил вам, мистер Стилуотер.

То, что случилось дальше, заняло не больше трех секунд. Хардин выстрелил в лампу — комната погрузилась в темноту, разрезаемую лишь бледным прямоугольником дверного проема. Лже-Коул вскинул свой револьвер, но не видел куда стрелять. Сверху загрохотали сапоги — Кольт бежал по лестнице.

Второй выстрел. Пуля Хардина вонзилась лже-Коулу в плечо — актер вскрикнул, выронил револьвер и мешком свалился с кресла. Хардин схватил Стилуотера за шиворот и вытолкнул перед собой на крыльцо.

— Не стрелять! — рявкнул Кольт, скатываясь с лестницы. — Там Стилуотер!

На крыльце, в сером свете сумерек, Хардин развернул Стилуотера лицом к себе, держа его за ворот. Кольт стрелка смотрел адвокату в живот.

— Вы солгали мне, — сказал Хардин. В его голосе не было гнева, только холодное, почти научное разочарование. — Это очень невежливо, мистер Стилуотер. Мой отец-проповедник говорил: слово дано человеку для истины. А дьяволу для лжи. Вы выбрали сторону дьявола.

— Умоляю... — прохрипел Стилуотер. — У меня не было выбора. Шериф...

— Шериф солгал вам, — сказал Хардин. — Потому что шериф такой же грешник, как и все мы. Но ваш грех хуже. Вы предали не меня — вы предали память брата.

В дверях показался шериф. В одной руке у него был кольт, в другой — фонарь, который он успел схватить в прихожей. Настоящий судья Коул стоял за его спиной, целясь из дробовика.

— Отпусти его, Хардин, — сказал Кольт. — Он не свидетель. Он подставной. Ты уже понял. Отпусти его, и мы поговорим.

— О чем, шериф? — Хардин не оборачивался. — О том, как вы пытались заманить меня в ловушку ложью? О том, как вы использовали человека, потерявшего брата, чтобы поймать человека, потерявшего все? Это не разговор, шериф. Это исповедь. А исповедоваться вы должны не мне.

И выстрелил.

Стилуотер рухнул на колени, а потом завалился на бок. Кровь хлынула на доски, смешиваясь с пылью. Он еще дышал — часто, коротко, со свистом, — но было ясно: жить ему осталось недолго. Хардин выстрелил ему в живот — туда, где боль длится дольше всего.

Шериф взревел и открыл огонь. Его пуля ударила в косяк в дюйме от головы Хардина. Стрелок уже бежал — не к лошадям, куда целился Кольт, а вбок, в дубовую рощу, где тени были гуще и где всаднику на лошади не проехать. Он знал: пока Кольт стреляет по лошадям, у него есть секунд десять. Этого хватало.

Судья выстрелил из дробовика, но заряд ушел в кроны деревьев, осыпав землю дождем из листьев. Кольт бросился в рощу, но Хардин растворился в темноте, как капля чернил в стакане воды. Только звонкий, почти веселый голос донесся из чащи:

— Кольт! Берегите жену. Она у вас хорошая. Я слышал.

И тишина. Шериф вернулся к дому. Стилуотер лежал на крыльце, зажимая живот ладонями, сквозь которые сочилась кровь. Рядом стоял Коул, опустив дробовик.

— Вызовите врача, — бросил Кольт судье и опустился на колени перед Стилуотером.

Адвокат смотрел в небо. Глаза его, прежде быстрые и цепкие, теперь были затуманены болью и приближающимся концом.

— Я... я забыл про лошадь, — прохрипел он. — Я правда... не помнил... какая...

— Молчи, — сказал Кольт. — Лежи тихо.

— Он знал, — прошептал Стилуотер. — Он все знал. С самого начала.

— Да, — с досадой сказал Кольт. — Он все знал.

Стилуотер умер через час, не дождавшись врача из Джефферсона. Перед смертью он просил воды, потом просто закрыл глаза и перестал дышать. Кольт сидел на крыльце рядом с телом до тех пор, пока не взошла луна, и думал об Элинор, ждущей у окна. И о том, что Хардин знал о ней.


Глава 7

Весть о перестрелке в Фэйрфаксе долетела до города раньше, чем Кольт успел вернуться. Ее привез мальчишка-конюх из «Лошадиной гривы», которому пьяный завсегдатай «Последней капли» рассказал все в обмен на кружку пива. Мальчишка, само собой, приукрасил: что шериф убит, что Хардин застрелил судью, что в доме Коула теперь живут призраки. К тому времени, как Кольт, пыльный и почерневший от злости, въехал на главную улицу, город бурлил.

Шериф сразу понял: пахнет гарью. Не лесным пожаром — гарью человеческой ненависти, той, что тлеет под спудом месяцами, а потом вспыхивает разом, стоит плеснуть в нее виски.

У тюрьмы — приземистого каменного здания, которое местные острословы называли «Пансион Колтрейна», — уже толпились люди. Много. Дюжины три, не меньше. Кто с факелом, кто с винтовкой, кто просто с веревкой, перекинутой через плечо. В первых рядах стоял майор Трент в своем выцветшем сером сюртуке, и глаза у него горели тем особым огнем, какой Кольт видел только раз — под Шайло, перед штыковой атакой.

— Шериф! — крикнул кто-то при виде Кольта, и толпа расступилась, пропуская его к дверям.

Он спешился, не глядя по сторонам. Прошел сквозь толпу, как нож сквозь масло, — люди отшатывались от его лица. Таким они Кольта еще не видели.

— Что здесь происходит? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

— Мы хотим Хардинов, — сказал Трент. Голос его звучал трезво и ровно, но именно эта трезвость пугала больше пьяных воплей. — Всех, кто носит эту фамилию. Мы знаем, что вы арестовали его брата и кузенов. Мы знаем, что они здесь.

Кольт посмотрел на дверь тюрьмы. За ней, в камерах, сидели восемь человек — все, кого удалось найти. Джо, младший брат Джона Уэсли, девятнадцати лет, тихий парень, даже отдаленно не похожий на брата. И семеро двоюродных. Кольт отдал приказ арестовать их по-тихому, еще до отъезда в Фэйрфакс, опасаясь именно этого — суда Линча. Он знал, что толпа, не найдя самого Хардина, будет искать замену. Его расчет был прост: держать их под охраной, пока все не уляжется.

— Здесь сидят невиновные, майор, — сказал Кольт. — Джо Хардин не убивал никого. Кузены — простые фермеры.

— Они Хардины, — отрезал Трент. — И этого довольно.

Кольт поднялся на ступеньки тюрьмы и встал спиной к двери. Толпа заворчала. Факелы колыхались, отбрасывая на лица пляшущие тени, делавшие людей похожими на стаю упырей из дешевого романа.

— Майор Трент, — сказал Кольт, и голос его был тих, но разносился далеко. — Я помню вас под Шайло. Вы дрались, как лев. Вы были ранены и не вышли из строя. Я уважаю вас больше, чем кого бы то ни было в этом городе. Поэтому я скажу вам то, что сказал бы своему отцу: если вы сегодня переступите этот порог, вы станете убийцей. Не солдатом. Не гражданином... Убийцей.

Трент шагнул вперед. Свет факелов падал на его лицо, и в нем проступило что-то, чего Кольт раньше не замечал, — или не хотел замечать. Не жестокость. Разочарование. Разочарование человека, который много лет ждал, что закон наведет порядок, а закон только и делал, что отступал.

— Вы дали ему уйти, шериф, — произнес Трент. — Вы могли арестовать его прямо в салуне. Но вы не сделали этого. Теперь... Вы снова дали ему уйти. Я был под Шайло, вы правы. И я знаю, что бывает с армией, когда генерал не дает команду стрелять.

— Это не война, — сказал Кольт.

— Нет, — ответил Трент. — Это хуже.

Он вынул револьвер и направил его на Кольта. Не в грудь, а в ногу. Куда стреляют, чтобы не убить, а остановить.

— С дороги, шериф. Мы пришли не к вам.

Двое из толпы — Кольт узнал их: кузнец Хендерсон и аптекарь Брэдли, добропорядочные прихожане методистской церкви, — поднялись на крыльцо и оттеснили его в сторону. Кольт не сопротивлялся. Он мог бы выхватить револьвер, мог бы уложить троих, прежде чем его самого подстрелят, — но... Три дюжины разъяренных людей против одного. И восемь человек в камерах. Если начнется стрельба, арестованных убьют первыми — просто для надежности.

Толпа хлынула в здание тюрьмы.

В камере было душно и темно. Единственное окошко под потолком выходило во двор. Восемь человек сидели вдоль стен на деревянных нарах, прикованные цепью к кольцу в полу. Это была старая тюремная цепь, еще довоенная, — Кольт использовал ее не для жестокости, а для удобства: так он мог сторожить всех разом.

Джо Хардин сидел ближе всех к двери. Ему было девятнадцать, но на этом сходство заканчивалось. Джо был как вода — мягкий, пугливый, с лицом, на котором еще не высохли юношеские прыщи. Он работал на мельнице и боялся старшего брата так же сильно, как все остальные. Когда толпа ввалилась в камеру, он заплакал. Не закричал — заплакал, тихо, по-детски.

— Джо Хардин? — спросил Трент, останавливаясь перед ним.

— Да, сэр. — Голос дрожал.

— Где твой брат?

— Не знаю, сэр. Клянусь Богом, не знаю. Я не видел его два года. Мы не... мы не общаемся. Я не такой, как он.

Трент помолчал. В камере было тихо, только потрескивали факелы. Кто-то из толпы кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Аптекарь Брэдли нервно крутил в руках веревку — он сам ее принес, хорошую пеньковую, купленную утром в лавке «Все для фермы».

— Ты не такой, как он, — повторил Трент задумчиво. — В это воскресенье я видел тебя в церкви. Ты пел «Дивный Спаситель». Хорошо пел.

Джо попытался улыбнуться, но не получилось.

— И все же ты Хардин, — продолжал Трент. — В тебе та же кровь. А кровь, видишь ли, не разбавишь водой. Твой брат убил одиннадцать человек... Сегодня он убил Стилуотера. А Стилуотер, между прочим, хотел справедливости — так же, как и мы сейчас... И где он? В гробу. А где твой брат? На свободе.

— Я не отвечаю за него, — прошептал Джо.

— Отвечаешь, — сказал Трент. — Все мы отвечаем. В этом и есть смысл семьи. Смысл крови. Твой брат понимает это лучше тебя. Поэтому он убивает... А мы понимаем это иначе. Поэтому мы повесим тебя.

Толпа одобрительно загудела. Кто-то уже протягивал Тренту веревку — такую длинную веревку делают намеренно: чтобы жертва могла стоять на цыпочках и умирать час, два, три — пока мышцы не откажут и тело не повиснет всем весом.

Трент взял веревку, осмотрел. Кивнул. Потом повернулся к остальным семерым арестованным. Они сидели вдоль стены — кто с молитвой на губах, кто с бессмысленным, отсутствующим взглядом.

— Джентльмены, — сказал Трент, и в этом обращении было столько же издевки, сколько формальной вежливости, — я не знаю ваших имен. Кроме того, что все вы Хардины. Я не знаю, виновны ли вы в чем-то еще... кроме этого. Но я знаю другое... Джон Уэсли Хардин должен понять: его действия имеют последствия. Не для него — он слишком ловок... Для тех, кто носит ту же фамилию.

— Вы не можете, — сказал один из арестантов, мужчина лет тридцати с обветренным лицом. — Шериф...

— Шериф здесь не властен, — перебил Трент. — Шериф хороший человек. Но он пытался ловить рыбу удочкой. А для такой рыбы, как Хардин, нужна сеть.

Он набросил петлю на шею Джо. Тот зарыдал громче. Аптекарь Брэдли накинул петлю на второго, Хендерсон — на третьего. Так, с нарастающей деловитостью, толпа наряжала восьмерых приговоренных. Восемь веревок — все намеренно длинные, рассчитанные на медленное удушение.

— Прошу вас, — выдавил Джо сквозь слезы. — Прошу, позовите священника.

Трент замер. Потом обернулся к толпе:

— Кто-нибудь из вас знает молитву?

Толпа забормотала молитву, Джо молился вместе с ними — или пытался. Слова путались, губы дрожали. Где-то снаружи, за стенами камеры, Кольт кричал — но его голос тонул в нестройном речитативе «Отче наш».

— ... и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, — закончил Трент и потянул за веревку. — Аминь. Выводите их.

Восемь человек вывели во двор. Во дворе росли два старых дуба — единственное, что здесь сочли нужным посадить для утешения. Ветви дубов были кривыми, узловатыми, словно специально созданными для виселиц. Толпа легко, почти буднично перекинула веревки через нижние сучья и закрепила концы на стволах.
 
Кольт видел это с крыльца, где его держали двое помощников Трента. Он не кричал больше. Он смотрел — и в его глазах, впервые за долгое время, стояли слезы. Слезы бессилия. Потому что он понял: Трент прав... Он не остановил Хардина тогда, семь лет назад. Он не остановил его в салуне. Он пытался поймать его хитростью — и проиграл. И теперь платят те, кто не виноваты ни в чем, кроме того что носят одну фамилию с убийцей.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — раздался голос рядом. Это был майор. Он поднялся на крыльцо и встал рядом с Кольтом. — Не терзай себя, шериф. Это не твоя вина.

— Чья же? — глухо спросил Кольт.

— Того, кто заставил нас это сделать. Мы не звери, Кольт... Мы хорошие люди. Мы методисты, баптисты, отцы семейств. Но если закон не работает, хорошие люди делают то, что они должны делать.


Глава 8

Канзас встретил Хардина запахом скотных дворов и ветром с равнины — сухим, настойчивым, пахнущим бизоньей травой и железной дорогой. После чапараля Восточного Техаса, это была другая страна — плоская, открытая всем ветрам, простреливаемая взглядом на милю в любую сторону. Здесь нельзя было укрыться в зарослях, в городах не было кривых улочек и тенистых двориков. Здесь все решалось быстро и на виду. Может быть, поэтому Хардину здесь понравилось.

Он приехал на поезде — длинном, дымном, битком набитом скотопромышленниками, ковбоями, шулерами и женщинами, которых на востоке назвали бы падшими, а здесь называли просто «девушки». От него пахло паровозной гарью и потом — он не мылся три дня, потому что в вагоне второго класса не было ни воды, ни желания раздеваться при посторонних. В саквояже лежала все та же книга — «Комментарии к Посланию к Римлянам» — и смена белья. В кармане покоились показания Стилуотера, сложенные вчетверо; он до сих пор не сжег их. На поясе, под сюртуком, висел «Кольт». Второй, запасной, он купил в Форт-Уэрте у пьяного демобилизованного кавалериста — почти даром.

Городок кишел скотом. Говорили, что в этом сезоне через город прогонят шестьсот тысяч голов, и с каждой головы — доллар в карман городу, десять центов в карман маршалу, и бессчетное число монет в карманы владельцев салунов, игорных домов и публичных заведений, вытянувшихся вдоль главной улицы, точно щучьи зубы. Улица эта, Техас-стрит, была широкой, пыльной и шумной — на ней день и ночь грохотали фургоны, гарцевали ковбои, орали зазывалы и дребезжали расстроенные пианино. Где-то здесь, как слышал Хардин, заправлял человек по имени Джеймс Батлер Хикок, известный всем от Миссури до Калифорнии как Дикий Билл.

Хардин нашел его в салуне — заведении средней руки, не самом шикарном и не самом грязном, с зеркалом за стойкой и гравюрой «Битва при Ватерлоо» на стене. Хикок сидел за дальним столом, спиной к стене, и пил кофе. Это было первое, что удивило Хардина: маршал, человек, убивший, по слухам, больше бандитов, чем холера в пятьдесят четвертом, пил кофе из маленькой фарфоровой чашечки, держа ее длинными, музыкальными пальцами.

Хикок был высок — на полголовы выше Хардина, — широкоплеч и носил усы, спускавшиеся к подбородку, как у кавалерийского полковника. Одет он был экстравагантно: индейская одежда и мокасины. На поясе — два кольта с рукоятями из цельной слоновой кости. Глаза у него были зеленоватые, и смотрели они на Хардина с тем выражением, какое стрелки привыкли обращать на других: спокойная, доброжелательная оценка боевых возможностей.

— Мистер Хикок? — осведомился Хардин, подходя к столу.

— Он самый. — Хикок не встал, но поправил длинные волосы. — А вы кто?

— Джон Уэсли Хардин.

— Я о вас слышал, — кивнул маршал.

— Я тоже о вас слышал.

— Тогда у нас есть о чем поговорить. Садитесь. — Хикок кивнул на стул напротив. — В салуне есть правило: все посетители сдают револьверы маршалу. Вы знали об этом?

Хардин помолчал. Потом расстегнул сюртук, медленно, очень медленно, вынул кольт из кобуры — двумя пальцами за рукоять — и положил на стол перед Хикоком.

— Только один? — спросил Хикок, и в его голосе послышалось что-то похожее на насмешку.

Хардин подумал секунду — и выложил второй, запасной.

— Так-то лучше. — Хикок взял один из револьверов, осмотрел, взвесил на ладони. — Старая модель. Тысяча восемьсот шестидесятый. Хорошая сталь.

— Я доволен, — сказал Хардин.

— Неплохо. — Хикок прокрутил барабан, проверил патроны, вернул револьвер на стол. — Для вашего возраста очень неплохо. Я слышал о вас кое-что забавное... Гостиница в Бренхаме, тот парень, что храпел... У вас есть стиль, Хардин.

— Благодарю, — сухо ответил Хардин. — Я тоже слышал о вашей работе. Говорят, вы уложили шестерых в Джефферсоне и не поцарапались.

— Семерых. — Хикок отхлебнул кофе. — Но это было давно. Сейчас я предпочитаю кофе.

Они помолчали. В салуне играло пианино — что-то веселое, вроде «Девушки из Буффало», — и ковбои в углу спорили о цене на бычков. За окнами прогрохотал фургон. Хардин смотрел на Хикока так же пристально, как несколько дней назад смотрел на Стилуотера и Кольта, но здесь все было иначе. Здесь не было нужды искать ложь. Дикий Билл не врал. Ему это было не нужно.

— Меня как-то просили убить вас, — сказал Хардин после паузы.

Хикок даже бровью не повел.

— Кто?

— Пара горожан. Не назвали имен. Сказали, что вы слишком строги.

— И что вы ответили?

— Я спросил: «Если вы хотите, чтобы Дикий Билл был убит, почему не попробуете сами?» — Хардин позволил себе легкую улыбку. — Они замолчали и ушли.

— Логично. — Хикок допил кофе и поставил чашку на блюдце. — Знаете, почему я не арестовываю вас, мистер Хардин? Хотя должен бы.

— Предположу, — сказал Хардин, — что вам все равно.

— Отчасти. — Хикок откинулся на спинку стула. — Здесь я маршал. Моя юрисдикция кончается у городской черты. То, что вы сделали в Техасе, это не моя забота. Техасский закон...  пусть техасцы вас и ловят. Здесь, в Канзасе, вы пока ничего не нарушили. Если нарушите — пеняйте на себя.

— Понятно, — кивнул Хардин.

— Но есть и второе. — Хикок подался вперед. — Я видел многих стрелков. Хороших, плохих, быстрых, очень быстрых... Из десяти, что сидят сейчас в этом салуне, трое уложат человека с сорока шагов. Один — с шестидесяти. Но вы не просто быстрый. Вы... как бы это сказать... одаренный. Только дар ваш не от Бога.

— От кого же?

— Этого я не знаю. — Хикок посмотрел ему прямо в глаза. — Но я знаю, что такие люди долго не живут. Они сгорают... Либо их убивают. Либо они сами лезут на пулю... У вас есть шанс, Хардин. Вы молоды. Если вы сейчас остановитесь — если осядете где-нибудь в Монтане, возьмете ферму, женитесь — вы доживете до сорока. Может, до пятидесяти. Это хороший срок.

Хардин выдержал взгляд.

— Я ценю ваш совет, маршал, — сказал он. — Но я не создан для Монтаны.

— Я так и думал. — Хикок вздохнул. — Тогда давайте я научу вас хотя бы одному дельному трюку, который продлит вам жизнь на месяц-другой... Идите сюда.

Они прошли в заднюю комнату — что-то вроде кладовой, где пахло ящиками и опилками. Хикок закрыл дверь, достал из-под сюртука оба своих кольта и положил на стол. Потом снял жилет и показал Хардину изнанку. Там, аккуратно вшитые в подкладку, помещались две кобуры — легкие, специально подогнанные, расположенные под таким углом, чтобы рукояти смотрели внутрь и чуть вниз.

— Видите? — сказал он. — Никто не ждет, что ты выхватишь револьвер из жилета. Все смотрят на пояс. А там только нож... Пока они смотрят, ты уже стреляешь.

Хардин ощупал конструкцию. Идея была проста до гениальности: кобуры вшиты не вертикально, а под углом, так что револьверы не выпадали, но выходили одним движением. Никаких ремешков, никаких застежек — только кожа и подкладка.

— Попробуйте сами, — сказал Хикок. — У меня есть запасной жилет. Почти ваш размер.

Час спустя Хардин вышел из салуна в новом жилете, с двумя револьверами под мышками, и чувствовал себя так, словно ему подарили вторую жизнь. Хикок стоял в дверях, допивая очередную чашку.

— Запомните, Хардин, — сказал он напоследок. — Избегайте неприятностей, пока вы в Канзасе. Я не шериф Колтрейн. Я не даю второго шанса.

— Уже запомнил, — сказал Хардин, и впервые за долгое время это была правда.

Оставшиеся дни в городе текли, словно мед. Хардин и Хикок выпивали вместе каждый вечер — не до пьяна, а до той приятной расслабленности, когда разговор течет сам собой, перепрыгивая с револьверов на лошадей, с лошадей на женщин, с женщин на Бога. Хикок оказался начитанным человеком — он знал Шекспира, цитировал «Макбета» и любил рассуждать о предопределении. Их споры их были долгими, жаркими, но никогда не переходили в ссору.

— Вы странный парень, Хардин, — сказал Хикок однажды вечером, когда они сидели на веранде салуна, глядя на закат, раскрасивший равнину в цвета запекшейся крови. — Вы цитируете Писание, как проповедник, и убиваете людей без долгих разговоров. Вы когда-нибудь задумывались, куда попадете после смерти?

— Туда же, куда и вы, маршал, — ответил Хардин, не оборачиваясь. — Разница только в очередности.

Хикок рассмеялся — долгим, раскатистым смехом, который слышала, наверное, половина Техас-стрит.

— Может быть, — сказал он, отсмеявшись. — Может быть. Тогда увидимся в аду, Джон.

— Непременно, Билл.

Они расстались на четвертый день. Хикок пожал Хардину руку — крепко, по-мужски, — и ушел патрулировать южный квартал, где жили индейцы и негры. Хардин сел на поезд, идущий на юг, обратно в Техас. Он еще не знал, что газета «Техас ревью», купленная на следующей станции, будет полна слов, которых он никогда не забудет.

Два револьвера и кофейник,
И два стрелка в салуне.
А южный ветер, точно веник,
Промел дороги накануне

И Хикок чистил свой жилет,
Расшитый на двоих,
И говорил: Бог дал обет
Не помнить нас живых.

Он кофе пил, он не стрелял,
Он был на мир похож,
И только взгляд напоминал,
Зачем он носит нож.