Майская симфония

I. Andante innocente
Земля ещё держалась за апрель —
за серый лёд в корнях,
за прелый запах глины,
за терпкий привкус безымянной влаги.
Ни голоса, ни шелеста. Но там,
где обочины вбирали первый луч,
взошли одуванчики —
беззвучный хор:
вскинув золотые горла,
они тихо брали воздух.
Казалось, мир, невидимый под почвой,
примеривал к губам горячую медь валторны.

II. Allegro vivace, quasi archi
Вошёл не ветер — первое движенье,
ещё чужое, мокрое от сна.
Крапива вздрогнула: не боль, но звук —
так пробуют смычок о грубую струну.
Широкий лист качнулся низким альтом,
травинки тёрлись,
рассыпав тихое, зелёное пиццикато.
И вдруг по всей опушке, по оврагам
пошло гуденье — глуше, чем пчелиное:
то влажный грунт натягивал жилы,
настраивая молчание своё
на частоту грядущих дней.

III. Adagio maestoso degli alberi
Из сырой темноты, где лежал снег в ложбинах,
ударили тюльпаны — плотный, красный кларнет.
Фарфоровый рожок нарцисса ответил тише,
словно сквозь вязкий воск.
Они не спорили — давали тему,
пока короткую, как вдох,
но ветер запомнил,
записал под крылья,
чтобы отдать деревьям.
Берёзы медлили.
Их листья — ещё не зелень,
смятые мембраны, клейкие зачатки —
разворачивались с хрипом,
будто фагот искал сухими губами
самую низкую, утробную ноту.
Она рвалась, сипела, обрывалась,
но в этом неуклюжем шелесте
уже стоял гул августа, далёкий гром
и тяжесть будущих желудей.
И впервые за день
мир услышал:
весна пройдёт.

IV. Violoncelli delle fronde
А позже — без перехода —
заговорили кроны.
Вязы, дубы, узловатые клёны
качнулись под незримой рукой,
и тёплый, грудной гул поплыл над полем.
Не ветер — смычок
шёл по тяжёлым струнам листвы.
Каждый лист вибрировал отдельно,
но плотно, стянуто в legato.
Воздух стал глубже, темней.
Само пространство
сгустилось в инструмент.

V. Intermezzo bianco: Cantabile
Тогда сады взорвались белым.
Беззвучно.
Яблони стояли в цвету
так тихо,
будто сама белизна
не могла выдохнуть свет.
Вишни замерли притихшим хором,
лепестки падали так медленно,
словно время училось держать фермату.
И только шмель, зарывшись в цвет,
гудел на одной ноте —
басовая струна,
забытая, не отпущенная кем-то.
Земля держала паузу.
В этой тишине
время впервые стало слышным.

VI. Notturno breve
Ночью оркестр не смолкал —
ушёл за кулисы.
Лишь соловей, как бессонная флейта,
повторял и повторял
хрупкий мотив,
который день не успел договорить.
И влажный воздух ноздрями втягивал его,
чтобы ко второму акту
вернуть в ином, ночном регистре.

VII. Appassionato: I rondoni
А утром небо разорвалось.
Не громом — свистом, визгом,
острым, как лезвие флажолета.
Стрижи упали отвесно,
едва не коснувшись крыш,
и взмыли вверх винтами —
чёрными нотами,
которым тесно на пяти линейках.
И мир, вчера распластанный по травам,
встал вертикально —
от почвы до зенита.
Воздух треснул между небом и землёй.

VIII. Presto agitato: La tempesta
Всё прочее — лишь следствие.
Шмели гудели всё ниже,
липы размыкали тугие створки,
воздух темнел,
словно небо натянули до треска.
Оно, став гигантской литаврой,
больше не держало тишину.
И вечером —
удар.
Не гром — освобождение.
Вода хлынула отвесно,
смывая ноты, линии,
как дирижёр, что в ярости одним движеньем
рвёт в клочья партитуру.

IX. Coda: La quiete dopo la tempesta
К утру — ни звука.
С берёзовых серёжек
срывались капли —
редкие удары челесты.
В мокрой траве ещё дышало остинато —
ритм, что земля
держала в себе с апреля.
Май кончился не звуком — тишиной,
в которой весне не осталось места.
Сад, вчера ещё певший,
слушал другое время.
А лето поднималось над пашней —
огромное, тёплое,
как орган, в который ещё не пустили воздух.