Мох

Зима — это санкция. Время вводить эмбарго на вдох.
Город — не текст, а затертый до дыр палимпсест или мох,
Что съедает фасад. Ты заперт в бетонном сухом окладе,
Где жизнь — это только ремарка на полях в бесконечной тетради.

В прихожей — твой скафандр из шерсти, пустая улика того,
Что ты здесь когда-то присутствовал. Впрочем, теперь — никого.
Лишь сквозняк из щелей, как шепот из-под архивной плиты:
«Мир — это не то, что ты видишь, а то, чем не стал в нем ты».

Мы ищем сакральный грааль в переписках и сонных сетях,
Но истина — в ржавых петлях и этих дверных скоростях.
Ты думал, что «Я» — это стержень, литая стальная ось?
Но взгляни в зеркала: там всё, что не сбылось и не срослось.

Это кризис репрезентации. Звуки не клеят смысл.
Твой язык — это старый атлас, где контуры вечности смыл
Ледяной океан пустоты. Мы — заложники мертвых схем,
Где молчание — самый внятный и самый глубокий шлем.

Смерть — это не титры, а выход за рамки привычных систем,
Где нет ни имен, ни задач, ни извечных «зачем» и «с кем».
Залив — это белая карта. Горизонт — это точка «zero».
Ты входишь в него, как в портал, обронив напоследок перо.

И когда тишина, наконец, станет плотной, как этот вельвет,
Ты поймешь: темнота — это просто слишком интенсивный свет.
Мы — не авторы, лишь примечания в чьем-то чужом дневнике,
Оставляющие следы на песке... и на ледяном языке