Жил беспокойный художник

Что-то никак я не обнаруживаю в "Божественной комедии" Данте хоть чего-нибудь о главной героине - о Беатриче. Ищу у других, в Серебряном веке. Николай Гумилёв, год 1910, четыре стихотворения с общим наименованием "Беатриче":

Музы, рыдать перестаньте,
Грусть вашу в песнях излейте,
Спойте мне песню о Данте
Или сыграйте на флейте.

Дальше, докучные фавны,
Музыки нет в вашем кличе!
Знаете ль вы, что недавно
Бросила рай Беатриче,

Странная белая роза
В тихой вечерней прохладе...
Что это? Снова угроза
Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник.
В мире лукавых обличий -
Грешник, развратник, безбожник,
Но он любил Беатриче.

...прошу прощения у читателя, но что-то параллельное из Андрэ Вознесенского не находите именно для Аллы ещё не Галкиной:

Жил-был художник один,
Домик имел и холсты,
Но он актрису любил,
Ту, что любила цветы.

Тайные думы поэта
В сердце его прихотливом
Стали потоками света,
Стали шумящим приливом.

Музы, в сонете-брильянте
Странную тайну Отметьте,
Спойте мне песню о Данте
И Габриеле Россетти.

...ой, извините, две последних строфы опять Гумилёва, ну, как говорится, найдите 10 отличий с миллионом алых роз!

Но однако Гумилёв упоминает о странной тайне - о Данте и Габриеле Россетти. И в последующих трех стихах единожды упоминается "Чтоб пронеслось с уступа на уступ / Задумчивое имя Беатриче" но без каких-то значимых отличий. Так всё-таки это от нового Данте - Россетти, что ли? Посмотрим их открытую переписку, если есть.
 
Пока не нашёл. Впрочем, и гумилёведы не нашли, считают, что в данном сонете «проявляется биографический драматизм отношений Н. Гумилёва с А. Ахматовой, спроецированных на перипетии любовного чувства Данте Алигьери к Беатриче». Как известно Анна Гумильвица родила одного сына от Николая, затем пара каждая занялась своим поэтическим поприщем раздельно, а ребенка Лёву воспитывала маман Николая Гумилева. О чём не находится драматизма ни в стихах папы, ни в стихах мамы. Не дотянул брошенный ребёнок до Музы...

Есть и вторая параллель - Гумилёв, проецирует свои драматические отношения с Ахматовой и на любовные коллизии Данте Габриэля Россетти и Элизабет Сиддал, музы прерафаэлитов. Элизабет - это же Бетти, то есть близко к Биче. Два Данте — Данте Алигьери и названный в честь великого флорентийца английский поэт и художник Данте Габриэль Россетти — занимали воображение великого русского поэта Н. С. Гумилёва и фигурировали в его стихах (Источник: Вісник Дніпропетровського університету імені Альфреда Нобеля. Серія : Філологічні науки. - 2015. - № 2. - С. 46-51. - источник - на удивление - украинский, ФИО авторов приводить не буду, а то их там привлекут за дружбу с москалями).
 
Стало быть «Грешник, развратник, безбожник», любивший Беатриче, — это и наречённый в честь Данте художник Габриэль Россетти, влюбленный в Элизабет Сиддал, но, увы, не хранивший ей верность, и оригинальный Данте, боготворивший Беатриче, но при этом не отрицавший влияния «демона сладострастия» на человека, более того, страстно боровшийся с проявлениями оного у других, о чём и вся прогулка по аду с Вергилием. И, в конце концов, это сам Н. Гумилёв, точнее — лирический герой его поэзии: влюбленный в донну Анну (Ахматову) дон Жуан.

Отношения Данте Габриэля Россетти с его возлюбленной, а затем и женой — Элизабет Сиддал — складывались поистине драматически. Россетти, как все литературой тронутые дети, любил ее на небе, но изменял ей на земле. Элизабет так и не смогла простить мужу многочисленных измен и отравилась опиумом (по другим источникам — просто умерла от передозировки опиума). Свою Элизабет Габриэль Россетти изобразил в облике Беатриче на картине «Beata Beatrix»:

...красный голубь, вестник смерти, приносит героине цветок мака, символ опиума. Лицо "блаженной" Беатриче обращено вверх, к свету. А позади нее, в тени, стоят ангел и сам (Данте) Габриэль Россетти. Который и сам страдал от болезненного настроения, злоупотреблял алкоголем и хлоралгидратом, вёл затворнический образ жизни. В 1872 году он предпринял попытку самоубийства, выпив бутылку настойки опиума. Но прожил после этой блажи ещё 10 лет.

Касательно самого Данте Алигьери, то о нем современник Гумилёва Д. С. Мережковский немало написал в биографическом романизированном произведении «Данте»:

«Только что выйдя из «темного, дикого леса», selva selvaggia, где заблудился, — столь горек был тот лес, что смерть немногим горше, — встречает он Пантеру. Быстрая, легкая, ласковая, все забегает она вперед и заглядывает ему в глаза, преграждая путь, и он уж хочет вернуться назад. Но весеннее утро так нежно, солнце восходит так ясно, под знаком тех же звезд, что были на небе, в первый день творения, и «пестрая шкура» Пантеры так весела, что он уже почти перестает ее бояться».

Первые истолкователи Дантовых загадок уже разгадали, что эта «пестрая Пантера», Lonza a lagaettapella, есть не что иное, как «сладострастная Похоть», Lussuria. — «Этому пороку он очень был предан», — вспоминает сын Данте, Пьетро Алигьери». Возможно это было известно и Беатриче, Флоренция же тоже большая деревня и круг там достаточно узкий. Потому и отказала крутому парню.

Сам Гумилёв ухаживая за Аней Горенко, будущей Ахматовой, применил аналогию с Дантовым окружением, но аккуратно:

Речь идет о рассказе Н. Гумилёва «Радости земной любви». В самом названии рассказа заложено противопоставление: «любовь земная — любовь небесная». Под небесной любовью подразумевается то возвышенное обожание и преклонение, которое Данте Алигьери испытывал к Беатриче. Любовь современника Данте, флорентийского поэта Кавальканти к прекрасной Примавере, подруге Беатриче, совсем другая: это прекрасное земное чувство.

«Одновременно с благородной страстью, которая запылала в сердце Данте Алигьери к дочери знаменитого Фолько Портинари, называемой ее подругами нежной Беатриче, Флоренция видела другую любовь, радости и печали которой проходили не среди холодных небесных пространств, а здесь, на цветущей итальянской земле. И для того, кому Господь Бог в бесконечной мудрости своей не позволил быть свидетелем этого прекрасного зрелища, я расскажу то немногое, что мне известно о любви благородного Гвидо Кавальканти к стройной Примавере».

Среди холодных небесных пространств протекала другая любовь: любовь Данте и Беатриче. Гумилёв как бы подводит читателей к следующему тезису: не менее прекрасным и возвышенным является земное чувство, свидетелем радостей и печалей которого был старинный город Флоренция. Прототипом Примаверы в этом рассказе была Анна Горенко, которой, собственно, рассказ и посвящен. Себя самого Гумилёв видит в образе поэта Гвидо Кавальканти.

Этот флорентийский философ и поэт был другом Данте Алигьери, автором философски-мистической любовной лирики, в том числе и знаменитой «Канцоны о любви». Гумилёвская Примавера — персонаж вымышленный, о даме с таким именем истории ничего не известно. Более того, перед нами условно-поэтическое имя, ведь Примавера означает «Весна». А в действительности Гвидо Кавальканти был женат тоже на Беатриче, дочери Фаринаты дельи Уберти, главы партии гибеллинов. Однако при этом поэт был гвельфом. Короче он Монтекки, она Капулетти.

Впрочем, сама Анна Андреевна не очень охотно приняла роль земной любви, да и не надолго, вскоре перешла в образ черной пантеры.  Чёрные платья, в том числе шёлковые, заняли место в гардеробе Ахматовой ещё в начале 1910-х годов. Они стали неотъемлемой частью её образа, который запомнился нам. Но тут опять же всё зеркально - как если бы Беатриче пережила своего Данте почти на 50 лет, да ещё и писала бы стихи ну никак не хуже, даже несколько более дерзко. Вот Анна о своей Музе:

И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».

Вообще-то у Анны была не только Муза от Данта, а даже и своя Беатриче, а именно Ольга Глебова-Судейкина, что по православным канонам точно обеспечивает путёвку в Дантов ад... но мы и так слишком отклоняемся от темы, пожалуй. Нет достойного отражения Данте в зеркалах Серебряного века. Или я не нахожу? Прочёл даже Зинаиду Гиппиус, по определению ведьмы, но и она свои сведения как-то безлико в "Новом Данте" подаёт:
(...)
«Я знаю, – Дант ответил. – Расскажите,
Что здесь такое? Почему темно?

И почему вы на волне сидите?
Мне быть во тьме случалось иногда,
Но холод здесь… А вы и не дрожите,

Как будто это вам и не беда.
Все волны, волны… Нет почти что суши.
В таких местах я не был никогда.

Кругом черно, черней китайской туши,
Я, как вошел, – чуть не ослеп совсем.
И вы здесь не один. Все это – души?
(...)
Лично мне интересно это только тем, что очень похоже на волны океана Солярис поздней осенью в чёрный дождь со снегом, а героев и самого нового Данте, бредущего по волнам, не узнаю. А может быть Биче - это бегущая по волнам?

Есть мысль живая такая о Несбывшемся, не так ли?

http://stihi.ru/2026/05/09/5836