Ненаписанное сочинение

В Машином классе у неё с двумя мальчишками, которые сидели сзади её парты, был заключён договор. Она пишет им сочинения по литературе для каждого отдельно, а они решают за неё контрольные по алгебре и помогают по «домашке» с химией и физикой. Но однажды она отказалась от договора с ребятами.
– Ребята, как хотите, обижайтесь на меня. Пусть я получу по «паре» по всем предметам, но написать три сочинения на такую тему я не в силах. У меня будет разрыв сердца.
А задано было сочинение на тему «Никто не забыт. Ничто не забыто». Маша много прочла книг на тему войны. Однажды родители чуть не вызвали ей «Скорую помощь» так Маше стало плохо после прочтения повести Виктора Александровича Курочкина «На войне, как на войне». Особенно после прочтения заключительного абзаца повести. В этот момент она поняла, где находится у неё сердце. Потому что оно так зашлось от боли, что она не могла не вдохнуть, не выдохнуть. А после прочтения повести Бориса Васильева «В списках не значится» с ней случилась истерика. Она так рыдала и держалась за сердце, что родители испугались и, отпаивая её валерьянкой, пригрозили «скорой».
– Читай Дюма, раз такая впечатлительная.
Но Дюма Маша не любила. Зная, что мама тоже впечатлительная, ей тоже бывало плохо, когда она вспоминала военные годы, которые пришлись на её детство. Тем более её отца, Машиного дедушку, расстреляли фашисты вместе с маминой старшей сестрой. Средняя её сестра получила две тяжелейшие контузии, и до сих пор их последствия мучили её. В общем, Маша решила не терзать маму печальными воспоминаниями, а расспросить свою бабушку об историях тех времён.
Почти каждые выходные они встречались с ней в центре города. Ходили в кино или музеи. А иногда гуляли в городском парке или просто бродили по улочкам города. И бабушка рассказывала, рассказывала. А Маша слушала, слушала.
В этот раз они с бабушкой встретились в сквере у центрального кинотеатра. Услышав от внучки тему, корой она интересовалась, они решили обойтись без просмотра фильма. Устроившись на скамейке в тени деревьев, бабушка долго молчала.
– Я тебе много рассказывала о военном времени. О том, сколько горя перенесла наша семья. Что творилось в нашем городе. Но никак не могла набраться сил рассказать тебе эту ужасную историю. Да и сейчас тяжело, – бабушка всхлипнула, промокнула платком глаза, – очень тяжело вспоминать этот день.
Немного успокоившись, она начала свой рассказ.

***

    У трамвайной остановки в центре города, как раз напротив театра, стояла небольшая будка обувщика, старого еврея дяди Яши. Многие люди его знали. Уважали за добрый нрав, спокойную рассудительность. Местные ребята его очень любили. Некоторые родители даже просили его приструнить своих «балбесов» на что он всегда успокаивал ту или иную мамашу и просил привести к нему «шалопая». Уж как он общался с хулиганистыми мальчишками, неизвестно, но через день-два они сидели рядом с его будкой и натирали ваксой обувь прохожим. А некоторых он обучал своему ремеслу обувщика. Ремонтировал он обувь добротно, денег лишних не брал, а если видел, что туго в семье соседей, ремонтировал обувь бесплатно. И соседи относились к старику с почтением и вниманием. Приносили вкусностей. Просто так, зная, что он не готовит себе. Пропадает целый день в своей будке. Одинокий был старик. Давно похоронил свою жену, а детей у них не было. Дядя Яша был известен не только на своей улице. Многие из города к нему обращались.
Но нагрянула война. Немцы заняли город. Разворотили фашисты, сожгли будку дяди Яши. Очень он переживал, да так, что слёг.
– Прибрал бы меня скорее Бог к моей Софушке, – причитал бедный старик.
Но соседи успокаивали его, лечили, подбадривали. И мальчишки не забывали своего наставника. Особенно с ним сдружился шустрый пацанёнок, черноволосый армянин Аветистик. Бегая по городу, он знал все последние новости. Откуда он узнавал, когда будет облава на людей для угона в Германию? Сообщив всем, кого знал об этом, он всегда убегал на Зелёный остров, делящий реку на два русла и возвращался, когда всё утихало.
Однажды он прибежал с сообщением, что будет облава на евреев и цыган. Весь двор возмущался зверству фашистов.
– И так всех перестреляли. Полгорода угнали, когда же наши придут, – шумели люди, решив спрятать дядю Яшу.
– Дядя Яша, вам со мной надо на Зелёный остров. Я вам помогу. Нас там никогда не найдут, – просил Аветистик.
– Вас по дороге схватят. Это ты бойкий, быстро добежишь. А дядя Яша совсем сдал. Не дойдёт он до острова, – рассудили соседи.
– Мой погреб глубокий, спустим аккуратно туда дядю Яшу и замаскируем. Не один фриц не найдёт его, – предложил один из соседей, комиссованный одноглазый дядька Семён.
Так и сделали. Устроили удобную лежанку, как могли, и помогли спуститься старику с крутой лестницы в погреб. Только успели замаскировать крышку лаза в подземелье, как во двор влетел весь раскрасневшийся и испуганный Аветист.
– Немцы, немцы идут! Они знают, что у нас на улице живёт еврей. А я не успел к мосту добежать на тот берег. Фрицы со всех сторон идут.
Не успел он договорить, как в калитку двора вошли автоматчики.
– Юде! Юде! – кричали они.
– Да где их взять? Всех уже побили, – с вызовом громко ответил им Семён, сделав шаг вперёд, к автоматчикам.
Прозвучала автоматная очередь, и одноглазый Семён упал, прошитый фашистскими пулями. Громко закричав от ужаса, к нему кинулась его жена и двое их детей. Услышав стрельбу, во двор влетели ещё несколько автоматчиков и офицер.
Увидев расстрелянного, он презрительно окинул взглядом всех жителей двора.
– Все на улицу! – приказал он на ломанном русском языке. Потом подошёл к убитой горем вдове и ничего не понимающим детям и, ткнув её тростью, заорал, – кому сказано! Всем на улицу!
Жителей всех домов фашисты выгнали со двора и выстроили в шеренгу. Напротив них встали автоматчики. Впереди них стоял офицер с тростью.
– Нам известно, что на вашей улице живёт еврей. Мы узнали, что он обувщик. И вы знаете, что он находится где-то у вас.
– Какая гадина выдала дядю Яшу? Узнаю, убью, – сквозь зубы проговорил Аветистик.
– Значит, Авик, не наши сдали старика. Кто-то из города, – ответил ему парень, – его полгорода знали. Люди разные бывают.
– От злости взорвёшься, фриц, наши своих не сдают, – проговорил другой парень.
– Что ты сказал, – подошёл к нему офицер, – ты почему ещё не в Германии? Говори, где еврей!
– Не знаю. Знал бы, не сказал, – с вызовом проговорил парень.
– Герои? Хорошо! Если вы сейчас не признаетесь, где прячете юде, будет расстрелян каждый десятый из вас, включая детей.
Люди стояли, молча, опустив головы. Женщины рыдали в голос. Дети прижимались к матерям.
– Раз, два, три, четыре, пять, – где еврей, говори, – кричал офицер, тыча тростью в убитую горем жену Семёна.
– И так всех перестреляете, сволочи. А нет, так жить нам как потом? Не знаю, где он, – прокричала она ему в лицо.
– Хорошо, – спокойно произнёс офицер и продолжил свой адский счёт, – десять! Цейн! Расстрелять! – Дошёл он до десятого в шеренге жителя улицы.
Сделав паузу, офицер опять принялся за счёт.
– Айнс, цвай, …цейн, – трость уперлась в грудь Авика, – юде? Zigeuner? Цыган?
– Я армянин, – с ненавистью в глазах прокричал Авик.
– Где юде?
– Не знаю, – так же громко ответил ему Авик.
– Расстрелять, – произнёс фашист.
Так фашистский офицер прошёл вдоль ряда, ожидающих расстрела людей ещё раз. Не добившись своего, он остервенело прокричал.
– Что вы за люди!
Переступая поток крови, которая рекой текла вдоль оставшихся в живых людей, он подошёл к солдатам. К ним подъехал мотоциклист и что-то отрапортовал офицеру, который дал команду автоматчикам, и они бегом покинули улицу.
Оставшиеся в живых вызволили дядю Яшу из убежища. Увидев расстрелянных соседей и среди них Аветиста, он упал на его труп и разрыдался.
– Зачем, зачем? Люди! Я старый, больной, никому не нужный! Зачем мне жизнь? Простите меня, что я позволил себе дожить до такого.
– Не убивайтесь, дядя Яша. Это не вы должны просить прощения, а они! Но они не будут этого делать, потому что они звери. Нет, не звери. Им нет названия. Они нелюди. А мы люди, – поднимая разбитого горем старика, говорила жена убитого Семёна.
Долго дядя Яша рыдал и рвал на себе волосы. Но утром его нашли повешенным в своём дворовом сарайчике. Нашли и записку.
«Простите меня, люди», было выведено старческой рукой.

***
Бабушка замолчала, вытирая слёзы.
– Ба, но из-за одного человека и, правда, столько людей, детей погибло.
– А ты смогла бы выдать человека?
– Нет, – сразу ответила Маша.
– Вот и каждый из них не смог. Значит, у них была своя одна правда на всех.
– Тяжело. И дядю Яшу жалко, и Аветиста, и всех людей.
– Война никого не щадит. Но делит всех на людей и на нелюдей. Будь она проклята эта война.

***
Через много лет на одном из домов этой улицы появилась табличка с надписью:
«Здесь фашистскими оккупантами были расстреляны жители этой улицы"