Отвыкай

Зарево тихое, блеклое,
Вдалеке мерещится,
Небо чистое, бесконечное,
Между пулями резче,
Оно сгущается, колется, режется,
В груди восполняется тихим ужасом,
Ну а я, сумасшедшая, с твоим лихим, посуженным.
Под раскатами чёрными, вечно простужена,
С перекошенным временем, Богом осуженным.

Как они вопят и воют, мама,
Как воздевают подбородки,
Такие отстранённые скелеты,
Такие ангелы-полукровки,
Их души тонкие и ломкие,
Не выдерживают гонки.

Весь ужас, мама, и весь их пыл —
Перекрестить, перекроить и отпустить в тыл,
Робеть, бежать и бледнеть,
И больше никогда не холодеть.
Не мерить и не измерять, замерзая.

Остановка сердечная, станция,
Я больше ни разу не в кульминации,
Не бегу и не требую жалости.

Я холодна и строга,
И людей отталкивает тоска,
Заполняет, заставляет зардеть, охладеть, выбежать и дверь запереть.

Запререть, оставив позади свет дверного проема,
Весь ужас старого, родного дома,
Парапет потертый, покой,
Заставит замолчать и потерпеть,
И все леденеть..

Инеем покрывая лица, нулевая —
Я стою среди руин, неживая.
Вкручиваю кандала в запястья,
На лице синюшная искра пустая.

И город гудит, пахнет железом и пеплом,
Между пальцев, обжигающая, тлеющая сигарета,
И все кажется: вот он, последний выстрел,
Вот сейчас небеса оборвутся быстро,
Да не облегчит душу атеиста.

У меня простуженный разум и в горле ком,
Мама, и не ведал бы кто потом, как вылезаю вспять
И опять все крутится, и сжимается до молекул, до атомов,
Не вкушая ни одного из новаторов,
Учивших правильно жить.

Раздаю по кусочку себя,
Деля свою душу, отсчитываю,
Сколько дней до января?
Ощущение, что словно пилюлю тебя расстворят.
Новый месяц скоро, выселить грозят.

Когда сгущаются тучи и в горле всплывает ком,
Все пуще, все резче, все потом,
И меркнет свет, превращая мир в Рай,
Тебе нужен мужчина, а не мальчик Кай,
Отвыкай, хороший мой, отвыкай.

От моих ледяных рук,
От речей бесконечных, от душевных терзаний и мук,
От привычки смотреть за край,
Где все превращается в бойни и я тону,
Где бессонница жмется к окну,
Не видать там ни конца, ни края.

Ты шепчешь ему: «не оставляй меня одну,
Я же умру, а ты вольный,
Взмахнешь своей рукою —
Пойду ко дну,
Гортань превращая в кровоподтеки — завою,
Словно обрываю последнюю историю.

Отвыкай от моих молитв,
Смотреть в упор измазанных лиц,
Плыть по течению, где нет границ,
Убегать, выжжигая защищать,
Огнем вправлять и направлять.

И когда заалеет восток,
Над руинами сонного края,
Ты поймешь: я не твой итог,
Не спасенье, не святая.
Я лишь эхо чужой войны,
Слишком долго смотревшая чужие сны,
Восполняя свой мир вины.

Давай, расскажи мне, как влюбленных пропитывает густым веществом,
Мерцающим блицкриком,
Обнаженным лицом,
Как он смеется, едва не подавившись кадыком,
Как она идет по траве босая, в босоножках со сломанным каблуком,
Заполняя зарево табаком.

И он говорит ей: «Смотри, как мы много пережили,
Перетерпели, вытерпели и онемели,
Зависть под прессом нагрели
И кажется: дышим, а будто бы и нет нас здесь.»

И она отвечает: «Не трогай, не надо,
У меня внутри вместо любви — блокада,
Вместо сердца — разбитый, простуженный ритм,
Горит огнем мой третий Рим,
И молитвы не доходят до пристань,
Рассыпаются пеплом над мокрыми листьями,
Где подъезды сырые глотают шаги,
И топчут под подошвами злые круги.

В спину бросают редкие вбросы,
Плетут змеиные хвосты отбросы,
Они не обращают внимание на морозы,
В насилии вечном живут.

Зима в тех краях превращается в сагу —
Там волки Фенрира скребутся во мраке,
Под ревом небес и церковной атаки,
На ломанном архипелаге.

Их взгляды — ядовитая зависть,
Вшитая в воздух, в бетонную вязь,
Где каждый прохожий — чужая напасть,
И город на глотке смыкает пасть.