Справедливый Кольт. Главы 4, 5

Глава 4

Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже потеряло черноту и сделалось того неопределённого цвета, какой бывает у старого свинца, пролежавшего в земле много лет. Предрассветный холодок — единственный час в сутках, когда Техас позволяет себе вспомнить, что на свете бывает зима, — пробирался сквозь щели в стенах гостиницы «Лошадиная грива», где Хардин снял комнату на втором этаже. Он сидел на кровати, не раздеваясь. «Кольт» лежал на тумбочке. Книга комментариев к «Посланию к римлянам» была раскрыта на главе девятой, стихе пятнадцатом: «Кого миловать — помилую, кого жалеть — пожалею». Он перечитывал эту строчку уже полчаса, и с каждым разом она нравилась ему все больше.

Стук в дверь был не громким и не тихим. Он был точным — три удара, размеренных, как такты похоронного марша. Хардин не спросил «кто там». Он просто взял револьвер с тумбочки, взвел курок и положил на колено, стволом к двери.

— Открыто.

Вошел тот молчаливый игрок, что весь вечер прятал лицо в тени. Теперь, при свете сальной свечи, горевшей на умывальнике, его можно было разглядеть. Лет сорока. Лысоватый. Черты лица мелкие, невыразительные — из тех, что не запоминаются, даже когда глядишь на них в упор. Но было в нем что-то неуловимо неправильное — какая-то несоразмерность между внешностью и взглядом. Глаза у него были быстрые, цепкие, как у ящерицы, и бегали по комнате, мгновенно считывая каждую деталь: книгу, револьвер, незапертое окно, расстояние от кровати до двери.

— Мистер Хардин, — сказал он голосом, который тоже оказался неожиданностью: не заискивающим, не испуганным, а сухим, деловитым, с легким акцентом — не местным, скорее восточным, может быть, пенсильванским. — Моя фамилия Стилуотер. Эзра Стилуотер... Я полагаю, вы меня не помните.

Хардин оглядел его с головы до ног.

— Нет, — сказал он. — Не помню. Но я видел вас в салуне. Вы играли в карты за дальним столом.

— Совершенно верно. — Стилуотер прикрыл за собой дверь. — Я вообще стараюсь говорить поменьше. Болтливость вредит бизнесу.

— Какому бизнесу, мистер Стилуотер?

Стилуотер не ответил. Он присел на единственный стул — расшатанный венский стул с продавленным сиденьем — и положил руки на колени ладонями вниз, как человек, привыкший сидеть на допросах.

— Я был в Наварро в шестьдесят восьмом, — сказал он, глядя не на Хардина, а на свечу. — Осенью. В тот самый день. Я ехал из Корсиканы в Хантсвилл и по чистой случайности остановился перекусить у перекрестка, где старый дуб и высохший колодец. Вы, должно быть, помните это место.

Хардин не шевельнулся. Его лицо осталось таким же неподвижным, как маска из папье-маше, но пальцы, державшие револьвер, чуть сжались.

— Я помню место, — произнес он. — Но не помню вас.

— Меня там и не было видно. Я сидел за колодцем. Вы были заняты разговором с этим негром — Мейджем, кажется?.. И не смотрели по сторонам. Юношеская самонадеянность. Вы вообще не смотрели по сторонам... А я смотрел. — Стилуотер помолчал. — Я видел все. От начала и до конца.

В комнате стало тихо. Где-то внизу, в конюшне, заржала лошадь. Ветер прошелестел по крыше.

— И что же вы видели, мистер? — спросил Хардин. Голос его звучал ровно, но в нем появилась новая нота — не угроза, нет. Скорее, научный интерес.

— Я видел, как Мейдж стоял у дуба. Я видел, как вы подошли. Я видел, как вы сказали что-то — я не расслышал слов, но видел движение губ. Я видел, как Мейдж нахмурился и потянулся к поясу. — Стилуотер поднял глаза на Хардина. — И вот тут, мистер Хардин, начинается самое интересное... Я видел, к чему он потянулся.

— У него на поясе висел револьвер, — произнес Хардин медленно, словно повторяя урок, выученный наизусть. — Он потянулся к револьверу. Тогда я выстрелил.

— Да, — сказал Стилуотер. — Револьвер у него был. «Ремингтон» 1858 года, армейский, с восьмиугольным стволом. И да, он потянулся к поясу. Но, видите ли, какая штука... — Он полез в карман сюртука, медленно и осторожно, памятуя о револьвере на колене у Хардина, и извлек сложенный вчетверо лист бумаги. — Я видел, что револьвер Мейджа был без барабана.

Хардин замер. Свет от свечи заколебался.

— Я подошел к телу через десять минут после того, как вы ушли, — продолжал Стилуотер, разворачивая лист. — Револьвер лежал в пыли, там, где Мейдж его выронил. Барабан отсутствовал... Не выпал при падении — я искал его повсюду. Он отсутствовал с самого начала. Мейдж носил негодное оружие. Для острастки. Он вообще не мог выстрелить, даже если бы захотел. — Игрок положил лист на край кровати. — Здесь письменные показания. Мои собственные, заверенные судьей Паркером в форте Смит, месяц спустя. Я их храню уже семь лет. На всякий случай. Такой у меня бизнес...

Хардин смотрел на лист, но не брал его. Мышцы его лица оставались неподвижны, но где-то в глубине бесцветных глаз что-то дрогнуло — не раскаяние, не страх, а скорее досада.

— Вы хотите денег, — сказал он. Это был не вопрос.

— Денег? — Стилуотер позволил себе улыбку, тонкую, как лезвие перочинного ножа. — Нет, мистер Хардин. Если бы я хотел денег, я бы продал эти показания шерифу Колтрейну. Он был бы счастлив. Но я пришел к вам. Я хочу другого.

— Чего же?

Стилуотер откинулся на спинку стула. Тени на стене снова качнулись, словно невидимые зрители, придвинувшиеся поближе к сцене.

— В двух днях пути отсюда, в городке Фэйрфакс, живет человек по имени Джаспер Коул. Бывший судья. Сейчас — владелец лесопилки и двух салунов. Три года назад он приговорил моего брата к повешению за кражу лошади — кражу, которой мой брат не совершал. Я пытался дать показания... Меня не стали слушать. Судья Коул был заинтересован в приговоре. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы вы его убили.

В комнате снова стало тихо. На этот раз тишина была долгой, тягучей, и в ней слышалось что-то похожее на уважение — такое, какое бывает между профессионалами, обсуждающими детали контракта.

— Вы... хотите, — медленно протянул Хардин, — чтобы я проехал два дня... нашел бывшего судью и убил его. В обмен на бумагу, которая доказывает, что моя самозащита была липовой. Так?

— Именно так.

— Почему вы не наймёте кого-нибудь другого? В Техасе много киллеров.

— Стрелков много, — согласился Стилуотер. — Но мне нужен не просто убийца. Мне нужен человек, который поймет.

— Поймет что?

Стилуотер подался вперед. В его глазах, прежде бегающих и холодных, мелькнула надежда — впервые за весь разговор.

— Поймет, каково это, когда мир переворачивается вверх дном, и закон, который должен тебя защищать, оказывается врагом, а тот, кто убивает, — единственной справедливостью. Мой брат был хорошим человеком, мистер Хардин. Он не крал. Но его повесили, как скотину, и никто не ответил за это. Никто не заплатил... Три года. Я ждал. Я собирал информацию. И когда я увидел вас в салуне, с этой вашей книгой, я понял: вот человек, который меня поймет.

Хардин медленно взял лист с кровати, развернул, пробежал глазами. Почерк писаря — аккуратный, с завитушками. Подпись судьи Паркера внизу. Свидетельство Эзры Дж. Стилуотера, эсквайра. Все по форме.

— Вы юрист, мистер Стилуотер?

— Был им. Пока не понял, что закон — это просто слова, записанные на бумаге. Такие же, как эта. — Он кивнул на показания. — И такие же легко рвущиеся.

Хардин сложил лист, спрятал в карман сюртука. Стилуотер следил за его движениями с напряжением, которое пытался — и не мог скрыть.

— Допустим, — сказал Хардин, — я беру ваш заказ. Допустим, я нахожу судью Коула и убиваю. Что гарантирует мне, что вы не пойдете к шерифу Колтрейну на следующий день? У вас есть копия. Вы юрист, у юристов всегда есть копии.

Стилуотер кивнул. Он ждал этого вопроса.

— Я отдам вам все сейчас. — Он помолчал. — И я включу себя в сделку.

— Включите? Как?

— Я знаю, что шериф Кольт ищет повод вас арестовать. Ему нужен свидетель. Ему нужны показания, которые свяжут вас с убийством Мейджа. — Игрок указал на карман, куда Хардин спрятал показания. — Без этой бумаги у него ничего нет. Но есть я. — Он встал. — Поэтому я напишу другую бумагу... свой заказ. В качестве, скажем так, гарантии. Если я вас сдам, то сдам и себя как соучастника. Шериф Кольт не будет церемониться. Если я попытаюсь вас предать, я сам пойду за решетку.

Хардин смотрел на него долго, изучающе. Потом улыбнулся. Улыбка была недобрая, но в ней сквозило что-то от восхищения.

— Вы предусмотрительный человек, мистер Стилуотер. Это хорошо. Предусмотрительность — добродетель. Мой отец называл ее «мудростью, облаченной в броню».

— Ваш отец был, кажется, проповедником?

— Он и сейчас им остается.

— Что ж, — сказал Стилуотер, протягивая руку, — стало быть, по рукам?

Хардин посмотрел на протянутую руку. Потом перевел взгляд на свечу — та догорала, воск стекал на умывальник.

— Есть одно условие, — сказал он.

— Какое?

— Я не убиваю за деньги. Деньги — слишком грязная мотивация. Я убиваю за принцип. А принципы, мистер Стилуотер, должны быть сформулированы правильно. Расскажите мне о своем брате. Все, что помните. Я хочу знать, за кого я буду стрелять.

Стилуотер медленно опустил руку. Его лицо дрогнуло — на нем отразилось человеческое чувство, не отфильтрованное многолетней привычкой к контролю. Горе. Или благодарность. Или и то и другое.

— Его звали Джошуа, — сказал он. — Он был младше меня на восемь лет. У него были рыжие волосы и привычка насвистывать «Кэмптаунские скачки», когда он нервничал. Он не крал эту лошадь, мистер Хардин. Я знаю, кто украл. Я знаю имя. Но имени недостаточно. Мне нужна справедливость.

Свеча погасла. За окном занимался рассвет — серый, пыльный, техасский. Хардин встал и подошел к окну. Внизу, на пустынной улице, ветер гонял обрывки афиши, обещавшей представление заезжего цирка еще месяц назад.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Выезжаем сегодня в полдень. Вы поедете со мной.

— Благодарю, — выдохнул Стилуотер.

— Не благодарите раньше времени. — Хардин обернулся. — Есть еще кое-что, мистер Стилуотер. Шериф Кольт. Он знает, что я в городе. Он дал мне время до утра. Утро наступило. У нас будет... — он задумался, — осложнение.

Стилуотер кивнул и направился к двери.

— Мистер Хардин, — сказал он, уже взявшись за ручку, — у меня нет ни малейших сомнений в том, что осложнения — это как раз то, ради чего вы живете.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Хардин остался один. Он вынул из кармана показания, развернул, перечитал еще раз. Любой другой на его месте сжег бы их сразу. Но Хардин не был «любым другим». Он сложил бумагу и спрятал обратно в карман. Такой документ может пригодиться. Не сейчас — так позже. Не против Кольта — так против кого-нибудь еще. Мир полон людей, которым нужны рычаги. И мир полон людей, которыми эти рычаги двигают.

Он сел на кровать, взял книгу и открыл на той же странице. «Кого миловать — помилую, кого жалеть — пожалею».

Эзра Стилуотер вышел из «Лошадиной гривы» и глубоко вдохнул, словно выбравшись из душной шахты на поверхность. Руки у него дрожали — он заметил это с удивлением, почти с научным интересом. Десять лет ведения дел — темных, светлых и всех промежуточных оттенков — приучили его не выдавать волнения.

Он достал из жилетного кармана часы — старый, еще отцовский «Уолтхэм» с треснувшим циферблатом — и машинально отметил время: без четверти пять. Скоро  они въедут в Фэйрфакс. Если шериф Кольт не вмешается. Если Хардин не передумает. Если дьявол, которому они оба продали души — каждый по своей цене, — не решит поторговаться еще.

Игрок знал, что дьявол любит торговаться.


Глава 5

В ту же ночь, придя домой, шериф не стал зажигать лампу в прихожей — он знал наизусть каждую трещину в полу, каждый выпирающий гвоздь. Снял сапоги у порога, как делал всегда, чтобы не шуметь, и прошел в спальню.

Элинор не спала. Она сидела у окна, закутанная в старый плед — подарок, которому было столько же лет, сколько их браку, — и смотрела на восток, где солнце только начинало золотить верхушки мескитовых деревьев. При свете зари ее лицо казалось почти прежним: точеные скулы, тонкий нос, высокий лоб. Но Бун знал — стоило солнцу подняться выше, и станут видны круги под глазами, восковая бледность, и та особая худоба, что приходит не от голода, а от чахотки.

— Ты не спала, — сказал он негромко.

— Я ждала тебя. — Она не обернулась. — В городе говорят, приехал какой-то опасный стрелок.

— Говорят, — согласился он, присаживаясь на край их старой кровати — дубовой, массивной, купленной еще в ту пору, когда Элинор могла смеяться, не задыхаясь. — Парень по имени Хардин. Джон Уэсли Хардин.

— Тот самый? — спросила она. — Из Наварро?

Кольт вздохнул. Он никогда не скрывал от нее своих дел — она была не из тех жен, что падают в обморок при слове «убийство». Дочь капитана техасских рейнджеров, Элинор знала о насилии больше, чем иные мужчины. Ее отец погиб в перестрелке, когда ей было десять, и с тех пор она смотрела на мир ясными, все понимающими глазами, в которых не было места иллюзиям.

— Тот самый, — подтвердил Кольт. — Я дал ему время до утра. Он не уехал.

Элинор помолчала. Ее тонкие пальцы перебирали бахрому пледа, и в этом жесте было что-то механическое, бездумное, как у человека, который привык справляться с тревогой с помощью рук.

— Ты мог бы его арестовать прямо там, — сказала она наконец. — В салуне. Но ты этого не сделал. Почему?

Кольт потер переносицу — старая привычка, которую она знала столько же, сколько его самого.

— Потому что в салуне было полно народу, — сказал он медленно. — Майор Трент, Макалистер, приезжий коммивояжер. Если бы я попытался его взять, началась бы стрельба. Он быстр, Элинор. Очень быстр. Кто-нибудь погиб бы. Может, и я. Может, он сам. Может, случайный человек... А у меня нет права рисковать чужими жизнями, чтобы исправлять свою ошибку.

— Свою ошибку?

— Я мог остановить его семь лет назад. Я знал, что это он. — Кольт поднял на нее глаза. — И отпустил. Потому что не было свидетелей. Показаний. Все, что у меня было, — следы мальчишеских ботинок и мертвый негр, которого никто не хотел оплакивать.

Элинор оторвала взгляд от окна. Ее глаза, когда-то ярко-голубые, а теперь выцветшие, как старое ситцевое платье, встретились с его печальными глазами.

— Ты думаешь, это твоя вина?

— Я знаю, что это моя вина, — сказал Кольт твердо. — Каждый человек, которого этот психопат убил после Мейджа, — на моей совести. Если бы я нашел способ посадить его тогда...

Элинор покачала головой. Ее голос, тихий и слабый от болезни, приобрел ту особую твердость, которую Кольт слышал лишь в редкие моменты — когда она говорила о том, во что верила безоговорочно.

— Бун, — сказала она, — ты не Бог. Ты не можешь знать, кого и когда остановить. Но ты можешь остановить его сейчас. Я знаю тебя... Ты что-то придумал.

Кольт встал и подошел к окну. Занималось утро — серое, пыльное, обычное техасское утро. Где-то вдалеке, в «Лошадиной гриве», просыпался человек, который через несколько часов должен был встретиться с молчаливым игроком, чтобы ехать в Фэйрфакс.

— Есть свидетель, — сказал Кольт, глядя в окно. — Вернее, человек, который может убедительно притвориться свидетелем. Адвокат по имени Стилуотер. Его брата повесили по приговору судьи Коула в Фэйрфаксе. Это настоящая история. Я откопал ее месяц назад и подумал: она может пригодиться.

— Пригодиться для чего?

— Для приманки. — Кольт обернулся. Его лицо, освещенное утренним солнцем, выглядело почти незнакомым — жестче, чем обычно; в нем проступило что-то, чего Элинор не видела со времен войны. — Стилуотер предложит Хардину сделку: убить Коула в обмен на показания, которые якобы доказывают, что убийство Мейджа не было самозащитой. Хардин поверит... Такие, как он, верят в собственную исключительность. А в Фэйрфаксе, в доме судьи, их будет ждать засада.

Элинор молчала долго. Потом тихо произнесла:

— Ты заманиваешь его в ловушку ложью.

— Да.

— Это не по закону, Бун.

— Я знаю. — Кольт сел обратно на кровать и взял ее руку в свои. Ее пальцы были холодными. — Закон не работает против таких, как Хардин. Он слишком быстр, слишком осторожен, слишком умен... Чтобы поймать дьявола, нужно предложить ему душу. Или, по крайней мере, то, что выглядит как душа.

— А ты не боишься, что, ловя дьявола, потеряешь себя? — спросила Элинор.

Кольт долго смотрел на нее, не отвечая. Элинор знала этот взгляд. Так он смотрел всегда, когда взвешивал в уме что-то очень важное, и она научилась не мешать ему молчать. Наконец он сказал:

— Я боюсь другого. Я боюсь, что ты умрешь, а я так и не стану тем человеком, которого ты заслуживаешь. Я не герой, Элинор. Я просто человек с револьвером. Но если я смогу остановить Хардина, может быть... — Он не закончил.

Элинор высвободила руку и коснулась его небритой щеки.
— Послушай меня, Бун Колтрейн, — сказала она, и голос ее дрогнул, но не сломался. — Ты хороший человек. Не потому, что носишь звезду. Не потому, что ловишь бандитов. А потому, что каждый вечер возвращаешься домой. Потому, что снимаешь сапоги у порога, чтобы не шуметь. Потому, что возишь меня к доктору в Хьюстон четыре раза в год по дорогам, где тебя могут подстрелить из-за любого куста. Ты хороший человек, Бун. И если ты решил поймать этого паренька — значит, так тому и быть. Только...

— Что?

— Только обещай мне одно. — Она посмотрела ему в глаза тем особенным взглядом, который был у нее всегда, когда она говорила о чем-то по-настоящему важном. — Обещай, что ты вернешься. Неважно, поймаешь ты его или нет... Вернись. Потому что если ты не вернешься, мне некого будет ждать у окна. А ждать у окна — это единственное, что у меня осталось.

Кольт сжал ее руку и поднес к губам. Он не мог говорить — горло сдавило. Он просто кивнул. Элинор слабо улыбнулась.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь расскажи мне про этого адвоката. Я хочу знать все.

Он не за деньги взял заказ,
Не ради серебра -
Стилуотер знал: в недобрый час
Бумага дорога.

А за окном вставал рассвет
Свинцовый, как закон,
Который был, да сплыл на нет,
Когда сожжен и он.

И Хардин, словно на суде,
Взвел кольт на полкурка:
Я не бросал тебя в беде, 
Ты мне служи пока...